Жены убийц и их тайная жизнь - Элизабет Арнотт

Элси поглядела по сторонам. Альберт запретил ей приближаться к погребу. Там, сказал он, хранятся очень вредные химикаты.

Тем не менее Элси опустилась коленями прямо на землю, поставила сумки. Она купила апельсины и ананас для фруктового салата и постаралась, чтобы фрукты не выкатились и не были попорчены давлением других продуктов. Затем она сняла босоножки на высоких каблуках (Альберт явно предпочитал эту пару всем прочим) и отодвинула крышку люка. Вонь там, внизу, была почти осязаема. Элси жалела, что при ней нет фонарика, но идти за ним сейчас, рискуя попасться на глаза соседям, нечего было и думать. К тому же скоро вернется Альберт. Надо поторапливаться, чтобы еще хватило времени замести следы. И Элси, преодолевая гадливость, полезла вниз. Вонь словно липла ей на кожу, проникала в складки одежды. Юбка запачкается – не отстираешь, думала Элси, – но какая-то непреодолимая сила гнала ее дальше.

И тут она увидела странный объект.

Без сомнения, в углу съежилось существо из плоти и крови, только при таком освещении не поймешь, какое именно. Через люк проникают солнечные лучи: это необычно, это придает помещению таинственности, даже прелести. У Элси перехватило дыхание. Конечно, это енот. Кто же еще? Просто дохлый енот.

Но еноты такими крупными не бывают.

Собравшись с духом, Элси продолжила свой путь на четвереньках, досадуя на грязь, уже ощутимую под ногтями. Она только удостоверится, что это какое-то животное. А потом, позже, отправит сюда Альберта, вручив ему лопату. Однако по мере того как Элси, внутренне содрогаясь, подползала ближе, неясные очертания обретали пугающую четкость. Элси увидела волосы. Судорожно глотнула воздух. Нет, это не черная шерсть, сомневаться не приходится. Затем лучи высветили человеческую кожу – бледную, уже приобретшую цвет кровоподтека, тронутую распадом. Наконец перед Элси предстала ткань: платье в оранжевых апельсинках. Купленные ею апельсины лежали в бумажном пакете там, наверху, на расстоянии нескольких ярдов. Нахлынул ужас: Элси будто ошпарили кипятком. От ее вопля птицы снялись с окрестных деревьев и взмыли в небо.

– Это мне известно, Элси, – тихо произносит Пэтти.

– Что – это?

– Я – журналистка. Моя работа – добывать сведения, а ты меня заинтриговала с первого дня.

Элси мучительно краснеет.

– Так ты знаешь, кто я?

– Нет, пока не знаю – мы ведь совсем недавно стали общаться. Я не знаю, кто ты, но я знаю, что содеял твой муж.

– Ты ведь не собираешься… – вымучивает Элси; получается что-то вроде хриплого тявканья.

– Не волнуйся, я никому не скажу.

– А то меня уволят.

Пэтти хмурится.

– Мало же ты в себя веришь.

– Что?

– Ты ведь сильная женщина.

– Может, и так.

– И ты – самая интересная личность в этом здании. Нет, черт возьми! Ты, пожалуй, в целом штате самая интересная личность. То, что ты пережила, что испытала; то, чем ты занимаешься здесь каждый день…

– Я варю кофе.

– Оставь, Элси. Я к тебе приглядывалась. У тебя потенциал будь здоров. Ты его искусственно умаляешь из-за глупой убежденности, что в твои блестящие способности никто не поверит из-за твоего прошлого.

Элси кажется, что она стоит голая. Пэтти сорвала с нее платье и пристально изучает каждый изъян, каждую складку кожи.

– Короче, хочешь ты найти этого выродка или нет?

Пэтти улыбается. Элси в замешательстве. Готова ли она? Ведь это значит впустить Пэтти в свою жизнь – когда там и так уже присутствуют Беверли и Марго; это значит новый уровень уязвимости.

Элси сглатывает.

– Да, я хочу найти этого выродка.

Глава 20

В ослепительно солнечный полдень, в первый четверг августа, Боб Таггит, слесарь-сантехник из Вентуры, заруливает на парковку при сетевике «Сейфвэй». Ему нужно закупиться для дня рождения дочери. С подножки грузовика Боб ныряет в невыносимую духоту, запирает дверь, окидывает взглядом прицеп – в порядке ли его содержимое, надежны ли борта.

В супермаркете пронизывающий холод – во всю мощь работает кондиционер. Включен проигрыватель, Дасти Спрингфилд поет «Ты не обязан говорить, что любишь»[47] – жена Боба от этой композиции млеет. Боб катит тележку меж полок, насвистывая в унисон; берет воздушные шарики, торт, конфеты и упаковку «Будвайзера» – шесть бутылок. Это для него лично. Прикидывает, что надо еще зайти в лавку мясных деликатесов, купить мяса для барбекю. Джеймс Финнеган вечно ругает стейки, приготовленные Бобом, – мол, жесткие они; но это он от зависти. Вообразил, будто, если речь идет о гриле, ему нет равных. А Боб нынче потребует самый нежный кусок мяса.

В отделе прессы он медлит, напоказ листает «Мэнз Лайф»[48] и «Блу Бук»[49], потом хватает экземпляр «Плейбоя», быстро раскрывает журнал на развороте, тотчас захлопывает и выдыхает, кривя рот.

Жара усилилась. Автомобили, стоящие аккуратными рядами, будто детские игрушки, подверглись солнечной атаке – их ветровые стекла пробиты дротиками лучей. В раскаленном воздухе запах машинного масла, пыли и выхлопов с федеральной автострады, до которой всего ярдов двести, не больше.

Боб Таггит расчищает пространство в кузове – отодвигает гаечные ключи, моток троса, молотки и прочее. Кладет покупки, прикрывает брезентом – не дай бог, крем на торте потечет. Подходит к дверце водительской кабины, отпирает ее, усаживается. Он уже щелкнул ремнем безопасности, уже готов повернуть ключ зажигания – но вдруг видит какую-то бумажку, прижатую «дворником» к ветровому стеклу. «Вот уроды, – думает Боб. – Не иначе, подсунули рекламу новой автомойки». Тяжело дыша, он расстегивает ремень, открывает дверь, выходит, тянется за рекламным проспектом. Не глядя хочет скомкать его, но бумага слишком тверда – не поддается.

Потому что в руке у Боба – кусок картона, часть упаковки сухих завтраков «Лаки Чармз»[50]. Причем на картонке что-то написано от руки. Боб щурится, тянется за очками. Вот он их нацепил – и чужие каракули обретают четкость.

Полиция и пресса, поторопитесь!

Я убью СНОВА.

Почему вы не видите полную картину? Почему так скупо пишете о моих преступлениях? Если на будущей неделе не появится подробная статья обо мне – вы пожалеете.

Черил Иррера: чуть было от меня не ускользнула.

Эмили Розвелл: ручки такие хорошенькие, жаль было портить наколками.

Диана Говард Мюррей: умоляла о пощаде, разозлила меня, сама виновата.

Следующая жертва будет на вашей совести. Я подцеплю новую девчонку, и вы никогда не отмоете КРОВЬ