Следы в высокой траве - Татьяна Викторовна Полякова

Я обрабатывала информацию со скоростью компьютера.

– Бумажки носил? – переспросила наконец.

– А что ты так удивилась? В колхозе ведь не только лопатами махали, как вы намедни. Кто-то должен был и писать, сколько привезли, сколько увезли, сколько на складе осталось да сколько пропало, если уж на то пошло.

– А что, были прецеденты? – оживилась Ленка.

– В советские времена? – фыркнула бабушка. – Вы как с луны свалились. Чего только не недосчитывались: у кого картошки, у кого цемента, у кого сена, у кого и вовсе денег. Только одно дело – мешок комбикорма утащить, а другое – когда начинают чувствовать свою безнаказанность да берегов не видят и ничего не боятся: ни совести, ни бога.

– То есть Киселев узнал о каких-то реальных хищениях в колхозе?

– Да к гадалке не ходи, воровали, да все помалкивали, а этот сильно деятельный.

– Ба, а что, если Рогов не про клад копал? – тихо спросила я. – Может быть такое, что его тайна исчезновения Киселева интересовала?

– У меня он только о кладе спрашивал да легендах старых, – сказала бабушка, берясь за очередную порцию вишни.

Ленка сморщила нос и, глядя куда-то в сторону, спросила:

– А что, если кладом были, например, колхозные деньги или какие-то бумаги?

– Лен, – попыталась я одернуть подругу.

– Что? Разве такого не может быть? Купец – это метафора, на самом деле речь о колхозе, и нападать на золото собирались вовсе не разбойники, а рабочие, вот кто-то добро и прикопал от греха подальше.

Бабушка посмотрела на нее внимательно, будто она вслепую нащупала что-то важное и сама не поняла насколько.

– Люди иногда называют кладом все, что от них прячут, – сказала она.

Я сидела, глядя на вишневые косточки в блюдце, и думала, что моя бабуля – удивительная собеседница, как, пожалуй, и любой житель Сосновки. Нормальный человек, если у него есть важная мысль, обычно излагает ее прямо. Местный же житель сначала посмотрит в окно, потом переложит полотенце, потом спросит, не остыл ли чай, и только после этого выдаст фразу, над которой ты будешь мучиться до вечера, чтобы разгадать ее истинный смысл.

– То есть, – осторожно начала Ленка, – под кладом может пониматься вообще что угодно?

– А ты как думала? – фыркнула бабушка. – Был бы у нас тут сундук с инструкцией, где и как искать, жизнь куда проще была бы. А так – есть клад, а что уж там в нем хранится, узнает тот, кто докопается.

– Спасибо, Клавдия Петровна, – пробормотала она. – Вы очень поддержали мою и без того неустойчивую картину мира.

Кажется, Ленка обиделась. По крайней мере, отставив блюдце с вишневыми косточками, поднялась и направилась к дому, я последовала за ней, желая объяснить, что у бабули сложный характер, однако делать этого не пришлось.

– Смотри, – Ленка уселась на лавку и понизила голос: – Гоша и его отец в этой истории уже мелькали, теперь еще и Зоя: через почту и родственников. Фермер и почтальонша встречаются, держатся вместе, оба не в восторге от наших прогулок…

– Ты их в убийстве подозреваешь или сватаешь друг другу?

– Между прочим, одно другому не мешает.

– В твоем мире – охотно верю.

Я встала, подошла к окну и отодвинула занавеску. Во дворе ничего интересного не происходило: белье на веревке колыхалось от теплого ветра, сойки облюбовали куст смородины, все было как всегда, будто в радиусе трех километров никто никого не убивал и не скрывал старые тайны. Именно это раздражало больше всего.

Когда у тебя есть подруга, свято верящая в то, что мы – дуэт талантливых сыщиков, любая внешняя идиллия начинает казаться личным оскорблением.

– Как думаешь, – тихо сказала Ленка, – если мы сейчас расскажем Корнееву про ботинки, про поле и про встречу с Зоей и Гошей, он очень разозлится?

Я хотела отмахнуться, но не стала, лишь пожала плечами. Подруга слишком хорошо меня знала, ведь мне действительно хотелось позвонить Корнееву не только потому, что у нас появилась новая версия, которая, конечно, была хороша: достаточно тревожная, достаточно стройная и достаточно опасная, чтобы перестать вариться в наших дилетантских головах и отправиться в официальное пользование. Но была и другая причина, гораздо менее достойная, – мне просто хотелось с ним поговорить, пусть и о деле.

Убедиться, что он все еще здесь и готов в своей суховатой манере выслушать любую глупость, совершенную или озвученную нами, оставить это неоднозначное ощущение, будто Корнеев одновременно держит расследование под контролем и нас с Ленкой на безопасном расстоянии от него.

Я вообще начала замечать за собой симптомы, которых очень давно не было в моем анамнезе. Например, что после разговоров с Дмитрием мне становится легче дышать, а перед ними – наоборот, что я слишком хорошо помню, как он смотрит, когда недоволен, и как у него на секунду меняется лицо, если ему смешно, что, если бы речь шла не обо мне, я бы сочла это ребячеством и слабостью, а сейчас готова была простить себе это состояние.

– Ты чего зависла? – подозрительно спросила Ленка.

– Думаю.

– О расследовании?

– Почти.

Подруга прищурилась.

– О Корнееве, значит, понятное дело, ты придумала важный повод позвонить мужчине и теперь пытаешься убедить себя, что это не повод вовсе, а гражданский долг.

Я медленно повернулась к ней.

– Иногда я думаю, что наша дружба держится исключительно на том, что мне не под силу тебя задушить.

– Зато ты никогда не живешь в самообмане долго, – довольно заметила она.

Это было правдой и потому особенно бесило.

Я снова села на лавку и потерла переносицу, мне становилось совсем уж неловко и перед подругой, и перед самой собой, а точнее – перед собственным достоинством.

– У нас действительно есть что ему сказать, – произнесла я, скорее оправдываясь перед собой, чем перед кем-либо еще.

– Вот и скажи, – спокойно кивнула Ленка. – Люди для того и разговаривают, чтобы потом меньше локти кусать.

Я медленно взяла в руку телефон, повертела аппарат, словно от этого зависело качество связи, и неожиданно поняла, что волнуюсь сильнее, чем следовало бы, и вовсе не как свидетель по делу и не как человек, у которого появилась новая информация. И это, разумеется, было крайне некстати.

– Ну? – не выдержала подруга.

– Что «ну»?

– Звони уже, пока я не взяла инициативу в свои руки.

Я смерила ее взглядом, который в идеальном мире должен был вызывать чувство вины, но Ленка принадлежала к тому редкому типу людей, которых чужой укоризненный взгляд только раззадоривает.

Пришлось подчиниться неизбежному.

Я вышла на крыльцо, прикрыла за собой дверь и, несколько секунд глядя на экран телефона, все-таки