Следы в высокой траве - Татьяна Викторовна Полякова

– Ага, как каждый до магазина дойти успеет, – хохотнула Ленка.

– Не выровняется, – фыркнула бабушка. – Просто обрастет подробностями. К обеду Тамара у них уже с топором за Роговым гоняться будет, а к вечеру и за Киселевым.

После обеда мужчины стали прощаться. Егор помялся, посмотрел на Ленку и неожиданно спросил:

– Лена… может, прогуляемся завтра утром? У меня выходной.

Я едва не поперхнулась чаем. Лена же, напротив, сделала вид, будто подобные предложения поступают ей ежедневно.

– Возможно, – сказала она с тем выражением лица, которое в ее исполнении означало безоговорочное «да».

– В десять, – бодро добавил он и тут же покраснел, как мальчишка.

– В десять, – милостиво согласилась Ленка.

Когда Егор, заметно приободрившись, вышел за калитку, Корнеев задержался. Совсем ненадолго. Но достаточно, чтобы я поняла: это уже не по службе.

– Марина, – сказал он, когда мы оказались рядом. – Вам, вероятно, скоро в город возвращаться.

– Через пару дней. Если подруга не выйдет замуж за вашего помощника раньше.

Он тихо усмехнулся.

– Тогда у меня мало времени.

Я подняла на него глаза.

– Для чего?

– Чтобы пригласить вас на кофе в нормальное место, а не допрашивать у амбара и не обсуждать убийства под яблоней.

Я не ожидала, что он скажет это так просто, безо всяких ужимок, без своей обычной полуиронии. И потому на секунду растерялась самым глупым образом.

– Я, пожалуй, соглашусь. Это всяко лучше, чем следовать за подругой по деревне с лопатой. Не ровен час, еще кого-нибудь найдем.

– Постараюсь не испортить вам статистику, – рассмеялся он. – Одно другому не мешает.

Мы помолчали. За забором стрекотали кузнечики, в доме звякала посуда, Ленка хохотала в нескольких метрах от нас громче положенного, а мне вдруг показалось, что все это: и родная Сосновка, и убийства, и карта, и старый амбар, и этот человек у калитки – слишком странно и слишком точно сошлось в одной точке, чтобы я и дальше делала вид, будто меня это не касается.

– Напишите мне, когда все закончите, – сказала я. – По делу. Или… просто без повода.

– Обязательно, – тихо ответил он.

И ушел, а я еще несколько секунд стояла у калитки как дура, глядя на пустую дорогу.

На следующее утро вся Сосновка выглядела так, будто очнулась после общего похмелья. Событий за последние дни на деревню выпало столько, что местные теперь несли их отпечатки на лицах как тяжелые авоськи.

Мы с Ленкой вышли за хлебом и заодно – как определила подруга – посмотреть на социальную реакцию среды. В переводе на человеческий это означало: послушать, что болтают.

Ольга в магазине встретила нас с выражением глубочайшего участия, которое в ее исполнении выглядело почти угрожающе.

– Ну что, девочки, – протянула она, – теперь-то ясно, кто тут воду мутил.

– Да, – сказала я. – И что особенно приятно, не мы.

Ольга пропустила шпильку мимо ушей.

– А я ведь сразу почувствовала: с Тамарой что-то не то.

– Конечно, – кивнула я. – Особенно когда уверяла, что это, возможно, Зоя.

– Так и та хороша! – мгновенно оживилась продавщица. – Скрытная больно.

Мы с Ленкой переглянулись и одновременно рассмеялись.

Гошу мы встретили у трактора рядом с почтой. Он посмотрел на нас с легкой усмешкой.

– Ну что, кладоискательницы, – буркнул он, – нашли, что искали?

– Разве что правду.

– Вот я потому и не ищу, – философски ответил он. – От нее одна морока.

К десяти Егор действительно пришел за Ленкой. При галстуке – совершенно нелепом для Сосновки – и с букетом ромашек, сорванных, судя по всему, где-то по дороге. Подруга, увидев его, так старательно изобразила удивление, что я едва не захлопала, как благодарный зритель.

– Ой, это мне? – пропела она.

– Вообще-то Клавдии Петровне хотел вручить, – не удержался Егор, и я сразу зауважала мальчика еще сильнее.

Бабушка приняла букет с достоинством.

– Ладно, иди уж, – сказала она Ленке. – Только смотри, чтобы к ужину вернулась в товарном виде.

Когда они ушли, во дворе стало неожиданно тихо. Я помогала бабушке перебирать смородину, и какое-то время мы работали молча.

– Хороший парень, – сказала она наконец про Егора.

– А его начальник?

Она покосилась на меня.

– А про начальника ты сама мне расскажешь. Потом, когда будет что.

Я улыбнулась и опустила взгляд в миску.

Солнце медленно близилось к зениту, где-то мычала корова, соседи ругались из-за шланга, издалека тянуло дымком. Жизнь, обычная бытовая, будто укладывала слоями, как старые газеты в библиотечной папке, все, что случилось, затягивая обыденностью и привычными событиями.

Вечером мы с Ленкой сидели на крыльце. Она была подозрительно молчалива, а это всегда означало либо сильную усталость, либо влюбленность. В ее случае чаще второе.

– Ну? – спросила я.

– Он милый, – вздохнула она. – И умный. И, что важно, не пугается меня.

– Возможно, он просто молод и еще не понял масштаб бедствия.

– Завидуй молча.

Я усмехнулась и посмотрела на дорогу. На ту самую, по которой мы сюда приехали всего несколько дней назад: две городские дурочки, одна с тягой к приключениям, другая с вредным характером и уверенностью, что деревня ничем ее не удивит.

Удивила. И не только трупами у амбара.

Ленка некоторое время молчала, потом вдруг положила голову мне на плечо.

– Спасибо, что привезла меня сюда.

Из дома вышла бабушка, вытерла руки о передник и посмотрела сначала на нас, потом на дорогу, потом на темнеющее небо.

– Матрешки мои, – сказала она, – идите чай пить. Ночь уже.

Мы поднялись.

Я обернулась на улицу, на старую сосну, на калитку, за которой за эти дни прошло столько людей и событий, будто минул минимум год.

И вдруг очень ясно поняла простую вещь. Мы приехали сюда искать сначала отдых, потом – клад, а затем и вовсе убийцу. А нашли каждый свое.

Ленка – молодого следователя и историю, которую потом будет пересказывать за каждым застольем, и ей не будут верить, пока не дождутся подтверждения от меня.

Бабушка – возможность перестать носить под сердцем тайну о кладе.

Сосновка – правду, которую все равно еще долго будет перевирать, но уже не сможет забыть совсем.

Я – человека, с которым мне неожиданно захотелось встретиться снова. И странное, взрослое чувство: иногда самое страшное в этой жизни – не труп, не кровь и не старый амбар, а человеческая жестокость.

– Марина! – донесся с кухни голос бабушки. – Чай стынет!

– Иду! – крикнула я.

И пошла в дом, где пахло смородиновым листом, пирогами и чем-то еще, очень простым и очень важным.

Тем, ради чего, наверное, и стоит возвращаться.