Убивать осознанно на краю земли - Карстен Дюсс

– Мама! Мы видели фламинго. Ты непременно должна пойти с нами.

Эмили потянула Катарину за руку, но та не двинулась с места.

– Мышонок, подожди. Знакомься, это Хайко.

Эмили коротко взглянула на Хайко, но ничего ему не сказала и демонстративно отвернулась.

– Почти все фламинго стоят только на одной ноге!

– Посмотри-ка, Эмили, я тоже могу стоять на одной ноге! – Хайко встал и подогнул одну ногу.

Он показался мне почти жалким в своей попытке втереться в доверие. Поначалу Эмили милостиво не стала это комментировать. Но когда через три секунды он потерял равновесие и встал на обе ноги, она все-таки высказалась:

– Ты не фламинго. Фламинго не падают.

Теперь они, по крайней мере, вступили, пусть и не в самый приятный, но диалог.

Хайко показал на перо в волосах Эмили:

– Но ты, мне кажется, маленькая фламинго, да?

– Я индианка.

– А, ты из первых наций[28]. – Хайко решил сделать высказывание моей дочери политкорректнее.

Каким маленьким стал мир. Едва пятилетняя девочка в Европе воткнет себе в волосы перо фламинго, как кто-нибудь тут же посчитает своим долгом позаботиться о том, чтобы ни один коренной житель Северной Америки этим не оскорбился. Я был благодарен Хайко, что он взял эту работу на себя. Вот только Эмили еще не совсем понимала ее смысл.

– Нет, я индианка из Америки.

– Значит, коренная американка, как красиво!

– Нет, я…

Катарина вмешалась:

– Как насчет того, чтобы купить в киоске «эскимо» и всем вместе погулять по зоопарку?

Возможно, Хайко мог бы поправить Катарину, сказав, что лучше нам взять мороженое «инуит»[29], но Эмили уже успела возразить:

– Нет, спасибо. Мы уже съели матчбротхен.

У меня камень свалился с души. Хорошо все-таки, что мы никогда не говорили Эмили, как эти булочки назывались раньше[30]. Я присел перед дочкой на корточки и вытер ей рот от остатков того, что со времен моего детства сменило десятки названий, но в чьем липком составе ни разу ничего не поменялось.

– А знаешь что? Даже если мы сыты, все равно можно еще раз пойти с Хайко к киоску и съесть напополам один «Райдер»[31], давай?

Хайко опять взял слово:

– Но теперь он называется…

– Я знаю. И меня это не колышет.

Эмили, Катарина, Хайко и я направились к киоску и купили там четыре «Твикса» и четыре бутылки воды. В витрине была хорошо видна упаковка марки «Dickmann’s», из которой продавщица полчаса назад достала два «пенных поцелуя» для наших с Эмили матчбротхен. Я еще раз попытался разрядить напряжение между мной и Хайко.

– На этой упаковке тоже можно было бы написать что-то более гендерно-нейтральное, чтобы никого не оскорблять, как ты считаешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, может, не стоит высмеивать жирных людей с пенисами. Если «Dickmann’s»[32] с этого момента не будут называться «Adiposus» или «Adiposa»[33], то я больше не стану их есть.

В отличие от меня, Хайко все это не забавляло.

– Меняющееся общество нуждается также и в меняющемся языке, – отозвался он и откусил от своего «Твикса», который, несмотря на переименование, содержал такое же ничтожное количество полезных веществ, как и прежний «Райдер».

Мы прогулялись мимо вольера с табличкой «Сурикат» и направились в переднюю часть зоопарка. Я спросил себя, не задевает ли надпись на табличке чувства сурикатш. Или тех сурикатов, которые идентифицируют себя как самки пингвинов. Я задумался, не обратиться ли с этой проблемой к смотрителю зоопарка, но решил, что это слишком рискованно. Собственно говоря, в нашем нетолерантном обществе могли быть только две реакции на такое обращение: пожизненный запрет на посещение зоопарка или абонемент с 50 % скидкой для сопровождающих лиц.

– Куда пойдем теперь? – спросил Хайко мою дочь.

– К фламинго, – сказала Эмили.

– Но ты ведь уже их видела, – заметила Катарина.

– Я – да. А твой друг может научиться у них не падать.

Начало было положено. Теперь Эмили познакомилась с Хайко и знала: отец, в принципе, не против, что у мамы появился друг.

Была ли сама Эмили не против – это другой вопрос.

А Хайко пришлось уяснить, что Эмили, очевидно, обитает в совершенно отличном от его пузыре.

25. Перевал Ибаньета

Жизнь как путешествие. В самом конце решающее значение имеет не то, каким длинным был маршрут, а то, каким красивым был путь.

Йошка Брайтнер. Тропой паломника в поисках себя

Я чуть не поскользнулся, и это вернуло меня в настоящее. Я находился не с Хайко в зоопарке, а с Роландом на Камино, под дождем. Мои старые бундесверовские ботинки получили шанс доказать свое качество на крутом, каменистом и скользком участке подъема. До перевала Ибаньета оставалось еще несколько метров. А где-то позади находился – надеюсь, в пределах досягаемости – мобильный телефон Кладди. Как я только что обнаружил, мой мозг проделал весьма короткий эмоциональный путь от Хайко до Кладди. Оба исходили из того, что ковать счастье – это внешняя услуга и никто не способен быть кузнецом своего счастья без их руководства.

Судя по тому, что рассказал мне вчера Кладди, вся его жизнь чеканилась ошибками других. Страхователя, который нагрянул в его филиал. Прокурора, который не потребовал для этого преступника серьезного наказания. Судьи, который поддержал мнение прокурора.

Я вынырнул из своих мыслей и повернулся к Роланду:

– Можно задать тебе вопрос?

– Давай!

– Какое твое профессиональное решение было самой большой ошибкой?

Роланд задумался.

– Кроме выбора профессии?

– Не знаю, было ли это ошибкой.

Роланд снова задумался. Наконец он ответил:

– Трудно выделить какую-то одну.

– Значит, у тебя их было много?

– Ну конечно. Не совершать ошибок – тоже плохо. В конце концов, на ошибках учатся.

– Но ведь из-за твоих ошибок страдают другие. Когда ты слишком жестко обходишься с невинно обвиняемым, страдает он. Когда ты требуешь слишком мягкого наказания для виновного, страдает жертва.

– Но именно терпимость к ошибкам и определяет наше правовое государство. Кто не признает ошибки, тот не нуждается и в том, чтобы ему предоставили возможность их исправить. А заканчивается все тоталитарным притязанием на всемогущество. Ошибки, которые я, несомненно, допускал, всегда можно было исправить в следующей инстанции. И на ошибках, которые я совершил в одном процессе, я мог подчерпнуть полезное для следующего. Как профессионал и человек.

– Ты не сожалеешь ни об одной ошибке?

– Мои ошибки сделали меня таким, какой я есть. Избежать ошибок невозможно. Признать как можно больше ошибок впоследствии – вполне реально. Даже если та или иная ошибка причинила страдание, за большинство из них я