Люди и звери - Александр Трусов

проверить или нет? К тому же водитель, который его сбил, с места происшествия скрылся. Номер, якобы, был заляпан грязью, поэтому его никто не запомнил. Конечно, я еще не сошел с ума, и ни о чем другом, кроме несчастного случая, и речи быть не может. Но Смолин как-то странно вел себя последние дни. Был каким-то молчаливым, угрюмым, мне даже казалось, что чем-то напуганным.

– Не знаю, – я с сомнением покачал головой. – Ты же знаешь, он работал не только по моему отделу. Ну, насколько я помню, занимался он утопленником в Мойке, поддельными картинами, которые пытались вывезти через Пулково, трупами моих животных, наконец. Черт его знает! У него действительно было много работы.

– Он все время спрашивал меня о тебе, – произнес шеф тихо.

– Почему?

– Не знаю. Но он как-то сказал, что не хотел бы оказаться на твоем месте.

Я вздохнул, потому что точно так же как и шеф прекрасно понимал, что не все было ладно в нашем королевстве. И я мог предположить, что сейчас больше всего волновало шефа. Приближались президентские выборы, и, несмотря на то, что Санкт-Петербург когда-то был стартовой площадкой для действующего президента, команда Путина вполне обоснованно опасалась тех сюрпризов, которые мог преподнести наш город. Оппозиция уже открыто выступила против перспективы передачи президентских полномочий указанному президентом преемнику, благодаря которому Путин мог переждать паузу до очередного конституционного президентского срока, и это не несмотря на то, что предвыборная кампания еще не началась. Поэтому шефа и дергали чуть ли не каждую неделю в Москву, поэтому и до меня доходили слухи, что в недрах нашего ведомства что-то затевается, поэтому и Смолин, который не относился к числу посвященных, все чаще за последние недели демонстрировал мне недоверие и открытую неприязнь, не понимая, что в этом деле я располагаю не большей информацией чем он. И только сейчас я догадался, что шеф, как это ни странно, может подозревать в утечке информации кого угодно, в том числе и Смолина или даже меня. Откровенно говоря, причин не доверять мне у него на самом деле было больше чем достаточно. Только весь фокус был в том, что об этих причинах шеф даже не догадывался. По крайней мере, так я тогда думал.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. У меня с Мишей были нормальные взаимоотношения. Спорили, конечно, иногда. Но ведь по делу.

– Ты его ни о чем не просил? О чем-нибудь необычном?

Я покосился на тумбочку, на нижней полке которой под свернутым полотенцем лежал кольцеобразный нож.

– Он как-то помог мне разобраться в одном старом деле, а так… Ума не приложу. Да, еще он интересовался майя.

– Чем? – шеф резко повернулся и уставился на меня, зажав тлеющую сигарету полными обветренными губами.

– Культурой индейцев майя. Я видел у него в кабинете кое-какие книги.

– Вам что, больше заниматься нечем на рабочем месте? Зачем ему индейцы?

Не знаю почему, но какое-то внутреннее чувство удержало меня от того, чтобы показать шефу нож, которым меня резали, и рассказать о том, что он как две капли воды похож на ритуальный индейский кинжал, обнаруженный Смолиным на одном из рисунков.

– Понятия не имею. Может, хобби.

– Бред какой-то, – шеф щелчком выбросил окурок в форточку. – Только за одни сутки убивают одного моего сотрудника и чуть не отправляют на тот свет второго. При этом оказывается, что один расследовал индейские тайны, а другой гоняется за живодерами. Тебе не кажется, что мне пора на пенсию?

– По-моему, это были не совсем живодеры.

– Да какая разница! – шеф махнул рукой и направился к двери. – Я зайду к главврачу, договорюсь, чтобы тебя оформили на выписку. А завтра перед кладбищем за тобой заеду.

– Кто такие гои?

Мой вопрос заставил его замереть на пороге. Потом он медленно повернулся и внимательно, с какой-то необъяснимой жалостью посмотрел мне в глаза.

– Зачем тебе это знать?

– Один из них назвал меня гоем. Я хочу знать, почему.

– Это еврейские рабы. Особи, которые служат для удовлетворения сексуальных потребностей евреев. Не евреи, не люди, не животные. Никто.

– Я никогда не думал о себе с такой точки зрения.

– Любой, кто не является евреем, это гой. Ты действительно один из них.

– А ты?

Судя по выражению его лица, в эту минуту он искренне пожалел о том, что я не погиб в том овраге.

– Мой отец еврей, – произнес он раздельно.

Я хотел напомнить ему, что еврейство признается по матери, но не решился. Возможно, я действительно ничего не понимал в законах наследственности еврейского народа.

– Судя по тому, как часто и извращенно ты имеешь меня, я действительно являюсь твоим сексуальным рабом.

Некоторое время до него доходил смысл сказанного мной, после чего он понял, что я шучу, заметно расслабился и даже улыбнулся. Скользкая тема принадлежности его к еврейской расе, которую я невольно затронул, прекрасно зная, что ныне покойная мать моего шефа была самая что ни на есть русская, была оставлена в покое.

– Ладно, Саша. До завтра. Завтра у нас будет тяжелый день.

                              * * *

Смолина хоронили на Южном кладбище. Шеф заехал за мной где-то за час до похорон, чтобы успеть попасть домой к Смолиным до того, как будут выносить тело. Он сам был за рулем своего служебного «Мерседеса», справа от него сидел заместитель начальника нашего управления, который в ответ на мое приветствие только молча кивнул головой, а на заднем сиденье, откинувшись на спинку, сидел подтянутый, крепкий восьмидесятилетний мужчина, в котором я узнал отца шефа. Он сжимал в руках красивую резную трость с белым набалдашником и сверлил меня острым взглядом, пока я осторожно, стараясь лишний раз не нагружать вывихнутую ногу, устраивался рядом с ним.

Я никогда не мог подумать, что у Смолина было столько знакомых. Возле подъезда собралось не меньше сотни человек. Некоторые из них, конечно, были его соседями, но в основном это были сослуживцы, персонал кафедры, на которой он защищался, старые друзья и институтские товарищи, сотрудники издательств и редакций журналов, в которых он когда-то печатался. По разноцветной палитре зонтиков моросил мелкий