Люди и звери - Александр Трусов

мне часто пишут. Чем меньше нас, ветеранов войны, остается на этом свете, тем больше всю нашу прошлую жизнь превращают в учебное пособие для прыщавых юнцов. Но журналисты врут. Вам это должно быть известно, как никому другому. Никто не понимает, что такое война. Пока на твоих глазах не раздавят гусеницами танков всех тех, с кем еще сегодня ты завтракал, пока не повесят на столбе твою мать или не изнасилуют твою несовершеннолетнюю дочь полтора десятка вооруженных солдат, ты никогда не поймешь, что настоящий враг это не тот, кто мешает твоей карьере. Я видел страшные вещи. И делал страшные вещи. Иногда за это меня награждали. Но чаще всего я получал награду только за то, что выжил. Если вы читали обо мне, может быть помните, что в начале войны я работал с животными?

– Нет. Честно говоря, не припоминаю.

– Собаки-смертники. Я служил в подразделении, которое готовило собак-подрывников. Неблагодарная и ужасная служба. О людях после войны почти сразу забыли, а из животных выжили только единицы. Кстати, свой первый орден я получил именно в этом отряде. А кому сейчас нужны мои ордена? Перекупщикам на барахолке? А кто помнит фамилии Мазовера или Заводчикова?

Он задумался, невидящим взглядом уставившись в ближайшее мраморное надгробие за окном.

– На самом деле, мир не знает более изощренных убийц собак чем мы. Если бы вы видели, с каким энтузиазмом, с какими спорами мы обсуждали, в какой момент и как именно разорвет наших питомцев. Как закрепить взрывчатку, чтобы пес не мог дотянуться до нее зубами. Я не был кинологом. В моей компетенции были взрывчатые вещества. А проводники, которые привязывали к собачьим шлейкам наши устройства, плакали над своими собаками и, возможно, ненавидели нас. До сих пор не понимаю, почему. Ведь и истребителей танков, и уничтожителей дотов придумали именно кинологи. Наша задача заключалась лишь в том, чтобы взрывчатка не сдетонировала раньше времени. Знаете, как дрессировали истребителей танков? Их приучали есть под днищем танка, двигатель которого в это время работал. Это делалось для того, чтобы они привыкали к шуму моторов. Перед боем собак не кормили несколько дней, а когда немцы начинали танковую атаку, животных выпускали, и они со всех ног неслись к немецким танкам в надежде на то, что найдут под ними еду. И у каждой из закрепленной на спине сумки торчал прут, который контактировал с металлом, когда собака залезала под танковое днище, в результате чего срабатывали установленные нами взрыватели.

Пока он говорил, меня не покидало ощущение, что все это он рассказывает не мне, а только самому себе, как будто боится, что его перегруженная неимоверным количеством воспоминаний память когда-нибудь подведет его, поэтому и повторяет все вслух, снова и снова.

– Вы знаете, что заградительные батальоны ставили не только за спинами идущих в атаку людей? Истребители танков все время были на прицеле у снайперов. Любая собака могла испугаться, запаниковать, побежать назад к своему инструктору. С неразорвавшимся зарядом. И тогда она представляла смертельную угрозу уже не для немцев, а для нас. Вот таких собак и отстреливали снайперы.

Выражение его красивого, благородного лица почти не изменилось, и только по блеску прятавшихся под нахмуренными бровями глаз я почувствовал, какой огонь сейчас сжигает дотла душу этого человека.

– Был у нас в то время один странный пес. Не помню уже его кличку. Пусть будет Дик. И в отряд он попал тоже странно. Обычно для нас отбирали наиболее сообразительных, легко поддающихся дрессировке животных, как правило, дворняг или реквизированных у населения собак благородных пород – немецких овчарок, колли и некоторых других. А этот… Он пришел к нам сам. Может быть из-за голода, ведь пайки у наших собак были гораздо сытнее чем у людей. Даже в самые страшные дни блокады им давали мясо. А может из-за сучки. Они ведь течку чувствуют за несколько километров. Дик был невероятно сообразительный пес. Инструкторы поражались, как точно он выполнял команды, с какой готовностью таскал на себе макеты мин, как быстро, в отличие от других собак, привык к танкам. Но все это было напрасно. Это действительно был дьявольски умный и изворотливый пес. Уже в первой атаке он выжил! Не попал под пулеметные очереди, которыми немцы косили собак, не бросился под танк, а когда возвращался назад, чудом избежал пули снайпера. Можете представить, что почувствовали мы, когда увидели, как он, виляя хвостом, весело бежит нам навстречу, а на спине у него раскачивается контактный прут. Слава богу, у всех хватило ума не выстрелить в него, иначе бы взрывом положило немало людей. У меня тогда дрожали руки от страха, но я каким-то образом умудрился обезвредить взрыватель. Потом я еще дважды снаряжал его, но Дик непостижимым образом каждый раз возвращался обратно. Снайперы даже делали ставки на то, кто из них убьет Дика, но никто из них не мог в него попасть. В конце концов, его оставили в покое, и он только и делал, что отирался на кухне.

Старик изучающее посмотрел на меня.

– Вам интересно? Я понимаю, что стариковское брюзжание не каждому по душе, но у меня не всегда есть возможность выговориться. Сын не часто балует меня своим вниманием. Внуки тем более. К тому же, когда я пытаюсь им рассказать о войне, они начинают отчаянно зевать.

– Прошу вас, продолжайте, – попросил я, заинтригованный историей странной собаки. – Такое не каждый день услышишь.

Он удовлетворенно кивнул головой.

– С Диком я встретился месяца через два, уже после того, как меня перевели в команду Заводчикова. Приближалась зима, линия фронта вокруг Ленинграда менялась чуть ли не ежедневно, соответственно тому, на чьей стороне был перевес. То мы сидели в немецких окопах, то они в наших. И здесь мы тоже использовали собак-подрывников. С привязанной взрывчаткой их отправляли в блиндажи и доты, которые были оставлены нашими войсками накануне, а теперь были заняты немцами. Не скажу, что это было очень эффективное занятие, но, тем не менее, орден я получил именно за несколько особо удачных взрывов. Когда я увидел, что вместе с другими новичками к нам привезли Дика, то мне стало страшно. Я был уверен, что он преследует меня, что и здесь он рано или поздно попытается кинуться мне на грудь с неразорвавшейся взрывчаткой. Я предупредил командира и замполита, просил пристрелить пса, но меня