Люди и звери - Александр Трусов

печальный дождь, кто-то плакал, мужчины курили в стороне. Люди с красными гвоздиками в руках поочередно поднимались в квартиру, чтобы проститься со Смолиным, и возвращались во двор. Я тоже несколько раз порывался выйти из машины, но так и не решился. Видеть сейчас залитое слезами некрасивое опухшее лицо Мишиной вдовы было выше моих сил. К тому же, непонятно почему, я чувствовал свою вину перед этой семьей. Поэтому, когда шеф, вылезая из машины, кивнул мне, я покачал головой и, сославшись на боли в ноге, остался.

Когда кавалькада из двух десятков автомобилей и автобусов выехала на пересечение Пулковского и Волхонского шоссе, дождь пошел сильнее, отчаянно барабаня по окнам и металлическим крышам. Казалось, само небо плакало над нами. Промозглый ветер бушевал над одним из самых крупных в Европе кладбищ, последним местом упокоения более пяти миллионов человек. Когда-нибудь и я сюда приеду, только не в «Мерседесе», а в кузове катафалка. Прижавшись лбом к оконному стеклу, я вдруг запоздало ужаснулся тому, что вместе со Смолиным сегодня могли похоронить и меня.

Под траурные звуки управленческого оркестра гроб понесли к могиле, и люди неуверенно потянулись за ним, стараясь не оступиться с дорожки в раскисшую грязь. Шеф уже смотрел на меня откровенно осуждающе, но я так и не нашел в себе мужества пойти вместе со всеми. К некоторому моему облегчению, чувствовать себя не таким виноватым мне позволяло присутствие рядом шефского отца, который тоже не стал выходить. Мы сидели, отвернувшись каждый к своему окну, и молчали.

– Не люблю, когда хоронят молодых, – неожиданно произнес старик. – Есть в этом какая-то несправедливость.

Его голос был сильным и уверенным, и я невольно посмотрел на его руки, такие же крепкие как и он сам и внушающие уважение своей скрытой силой. Определенно этот человек, которому, насколько я знал, было никак не меньше восьмидесяти пяти лет, внешне выглядел как минимум лет на пятнадцать моложе.

– Ведь вы же не хотели бы умереть в таком возрасте? – спросил он, и я внутренне содрогнулся. Казалось, что он читает мои мысли.

– Нет, – хрипло ответил я, поскольку он повернулся ко мне и вполне серьезно ждал ответа на свой, казалось бы, риторический вопрос. – Мне некуда торопиться.

Он задумчиво покачал головой.

– Не знаю, Саша. Вы, как мне кажется, иногда сами не осознаете того, к чему могут привести ваши поступки. Мне действительно страшно за вас. Сын мне много о вас рассказывал. И о покойном Мише. И о ваших коллегах. Он очень любит вас и мучается за вас всех. Таков его удел, и с этим ничего не поделаешь. Кажется, вы несколько раз спасли ему жизнь? Сын мало говорит об этом.

– Пустяки, – буркнул я, запоздало поняв, что для человека, сына которого я действительно пару раз спас, это совсем не пустяки.

Старик удовлетворенно кивнул и забарабанил пальцами по набалдашнику трости.

– Все в этом мире взаимосвязано, Саша. Вы служите моему сыну, а служение предполагает жертву.

Я хотел возразить, но задумался. Какая, действительно, к черту разница, если я, государственный чиновник, половину своей сознательной жизни исполняю приказы и волю одного единственного конкретного человека, в силу сложившихся обстоятельств поставленного на одну ступень иерархической лестницы выше меня? Вполне возможно, что я действительно гой своего шефа.

– У вас ведь, кажется, нет детей?

Хуже вопроса он не мог придумать.

– Не знаю, как бы я умирал, сознавая то, что после меня не будет продолжения, – задумчиво продолжил он. – А у вас еще есть время. Не так много, конечно, но все же. Не тратьте его напрасно.

– У меня есть работа, – вздохнул я. – Боюсь, что на демографический взрыв следующего поколения ни сил, ни времени у меня уже не хватит.

– У вас может не хватить времени и на более насущные вещи. Ваша проблема в том, что вы не соизмеряете истинную ценность вашей жизни и отпущенного вам времени с сиюминутностью ваших нынешних забот. То же самое я говорю и своему сыну. А что касается работы… Бог позволил человеку трудиться, чтобы он смог зарабатывать на кусок хлеба себе и своим детям. Для этого он дал человеку руки. Но некоторым он дал еще и голову. Людей с таким божьим даром не так уж много. И вы, как мне кажется, один из них.

– Вы мне льстите.

– Да, вы думающий человек. Только живете преступно, растрачивая свой дар понапрасну.

Я вздохнул и снова отвернулся к окну. Не хватало еще, чтобы в этот страшный день он меня доконал своими нотациями.

Ветер над кладбищем не стихал. Он закручивал дождевые вихри, рвал желтую листву и с остервенением ломал кроны старых тополей и вязов. Если он будет и дальше усиливаться, не исключено, что прошлогодняя история, когда на территории Южного кладбища ураганом повалило полторы сотни деревьев, может повториться.

– Вы любите животных?

Странный и неуместный вопрос старика вывел меня из задумчивости.

– Я не зоофил, если вы это имеете ввиду.

Он засмеялся, и его смех, тихий и хриплый, здесь, среди бесконечных рядов могил звучал зловеще.

– Я просто хотел понять, если бы у вас был выбор, чьей жизнью вы бы пожертвовали не задумываясь, человека или животного?

Он впервые смотрел мне прямо в глаза, и от его пронзительного мрачного взгляда мне стало неуютно. Я не знал, что ответить.

– Молчите? Большинство на вашем месте выбрало бы животное. И не из-за человеколюбия, а потому что перед бессловесной тварью угрызения совести чувствуются не так остро.

– А вы? Что бы выбрали вы?

– Я уже не раз за свою жизнь делал такой выбор. И не всегда он оказывался в пользу человека. Вы не знаете, в каком секторе хоронят Мишу?

Я молча покачал головой.

– Наверно, в дальнем. С каждым моим приездом сюда это кладбище становится все больше. Боюсь, что когда придет мой срок, в этих полях мне уже не хватит места. В любом случае, у нас пока есть время. Сын вам что-нибудь рассказывал обо мне?

– Не так много, как хотелось бы. Я где-то читал о вас. В каком-то журнале.

Он кивнул.

– Да, обо