Люди и звери - Александр Трусов

даже слушать не стали. Хорошо обученная и выдрессированная собака была куда важнее нелепых страхов юного лейтенанта. Но Дик уже был не такой как раньше. Казалось, что он понимает то, что с ним хотят сделать, и тоже, как и я, не хочет умирать. Он плохо выполнял команды, равнодушно относился к тому, что изголодавшиеся девчонки, наши инструктора, украдкой от командира таскают кусочки мяса из его миски, рычал и огрызался, когда на него пытались одеть шлейку. Но хуже всего было то, что, глядя на него, и другие собаки сопротивлялись дрессировке. Он был сильнее, умнее и крупнее остальных. И, очевидно, сразу занял место вожака, несмотря на то, что у нас были и более опытные собаки. Самое удивительное было то, что беспрекословно он слушался только меня. Я сразу понял, что он меня узнал. Как понял и то, что этот пес помнит о том, что именно я уже несколько раз пытался его убить. Наступил канун Нового года. В тот день мы должны были отправить через линию фронта трех собак, и одной из них был Дик. Несмотря на мои опасения, он позволил закрепить на себе взрывчатку, как-то странно посмотрел на меня и пополз вместе с проводником через ограждающий окоп бруствер. Двое суток назад мы отошли от наших позиций, и в задачу Дика теперь входило отнести взрывчатку в пулеметный дот, который мы занимали до этого. Мысленно я попрощался с ним, так как в отличие от истребителей танков наши собаки практически все погибали на задании, но в глубине души у меня все-таки таилось смутное беспокойство и предчувствие непоправимого. А вечером, когда мы в блиндаже уже пили спирт и поздравляли друг друга с праздником и со скорой победой, он вернулся. Целый и невредимый. С неразорвавшейся взрывчаткой. Он стоял в дверях и смотрел мне прямо в глаза. Тишина стояла мертвая. Никто не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть, а нас было человек пятнадцать. Одно неосторожное движение, и все бы взлетело на воздух. Я медленно вышел из-за стола и сделал шаг вперед. Дик, по-прежнему не отрывая от меня взгляда, двинулся ко мне навстречу. Наверняка он тоже понимал, что если случайно что-нибудь заденет взрывателем, погибнут все. Когда он приблизился, я опустился на корточки и протянул к нему руку. И вдруг Дик сделал нечто совсем невообразимое. Он раскрыл пасть и со страшной силой сомкнул челюсти на моей ладони. Клыки впились в тело, по гимнастерке потекла кровь. Было ужасно больно, но ни пошевелиться, ни выдернуть руку я не мог, так как собака могла отскочить и взорваться. Так мы и стояли, не в силах оторваться друг от друга, пока мой командир не отсоединил взрыватель.

Старик замолчал.

– А потом? – не выдержал я, когда пауза затянулась на целую минуту.

– Потом? – он вздохнул. – Потом я ушел из отряда. Я больше не мог там оставаться, хотя и перевели меня на более опасный участок. А Дика я не видел до самого конца войны. Рассказывали, что его все-таки пристрелили, но я знаю, что это не так. Такие собаки не умирают.

Он убрал правую руку, и я увидел, что через всю его левую кисть, сжимавшую набалдашник трости, тянется уродливый шрам.

– Вот что мне осталось на память об этой собаке. Согласитесь, такое не забывается. А ее глаза мне снятся до сих пор. Умные, глубокие, необычного малахитового цвета. Я больше не видел собак с такими глазами.

Я с ужасом смотрел на него. Меня преследовал мой собственный зеленоглазый пес, и это совпадение казалось мне исполненным зловещего и необъяснимого смысла.

Выговорившись, старик погрузился в мрачную задумчивость. Он больше не проронил ни слова, и даже когда стали возвращаться хоронившие Смолина, и шеф вместе с заместителем начальника управления уселись на передние сиденья «Мерседеса», он продолжал молчать. И только когда шеф после недолгих уговоров поехать вместе со всеми на поминки, от чего я тоже отказался, высадил меня неподалеку от Свердловской набережной, старик позвал меня и многозначительно сказал:

– Постарайтесь убить своего зверя вовремя.

                              * * *

Я знал, что Татьяна сегодня работает дома. В ответ на мой звонок за квартирной дверью раздался звонкий лай, а когда я вошел, шоколадный песик гавкнул еще пару раз, демонстрируя, что и он теперь обзавелся собственной территорией, на которой не позволит распоряжаться посторонним, и радостно бросился обнюхивать мои туфли.

– За эти дни не было ни минуты, чтобы я не пожалела о твоем, так называемом, подарке.

Татьяна приветливо улыбалась, но рассмотрев, наконец, в полутемной прихожей мое мрачное лицо, обеспокоено спросила:

– Что случилось? Раны открылись?

– Я сегодня похоронил друга, – пояснил я, надеясь, что Смолин уже не обидится на то, что слово «друг» не совсем соответствовало действительности.

– Мне жаль, – не совсем искренне произнесла она, и я удивленно посмотрел на нее. – Мне было бы очень жаль, если бы сегодня твой друг похоронил тебя.

Для нее это было равносильно признанию, поэтому я, не зная, что сказать, неловко протиснулся мимо нее в комнату.

– Хочешь выпить? – в ее сердитом взгляде одновременно были осуждение и понимание. – У меня еще есть коньяк.

– Нет, – я покачал головой. – Не хочу. Наши поехали на поминки, а я отказался.

– Ты плохо себя чувствуешь.

– Нет, – упрямо повторил я. – Я действительно не хочу пить. Хотя, если честно, очень хочу, но не буду.

– Это из-за меня?

Наверно, она бы хотела, чтобы я подтвердил ее вопрос, но я не собирался обманывать ни ее, ни себя.

– Я устал, Таня. Мне давно уже надо было взять себя в руки. И Смолин тоже говорил мне об этом.

– Как знаешь, – она пожала плечами, и я понял, что она мне не верит. – Мне это безразлично. Ты не первый мужчина в моей жизни, который пытается бросить пить.

Я пожалел, что пришел сюда. Несмотря на то, что наши взаимоотношения уже перешли в новую стадию, иногда она бесила меня по-прежнему. Ее дерзкий тон, снисходительная манера поведения раздражали меня, и я злился на нее как ребенок, не в силах разглядеть за внешней отчужденностью ранимость и уязвимость несчастного человека. Такого же несчастного как и я.

– Чем занимаешься? – я кивнул на раскрытый ноутбук.