Прах херувимов - Евгения Райнеш

Они дышали вечностью в безбрежном сне, чем-то похожим на человеческую смерть. До тех пор, пока не начинал мучить голод. Тогда древние просыпались в жадной ярости, той самой, что раздирает растревоженного на середине зимы дикого зверя. В неистовой жажде, голоде, что затмевает все остальные чувства. Да и доступны ли им иные чувства? Могли ли вообще быть? Голод и жажда. На них вырос этот странный мир, древние же и оставались его основой.

Проснувшийся голод необходимо утолить. Дать древним то, что они хотят. Иначе в слепой ярости снесут с лица земли народ, за который отвечал кровью по праву рождения Демир Дже.

И тогда он разжигал костёр жертвенной свадьбы.

Но архонт только назначал действо. Его участников устанавливал не он, знаки богов метили избранных. Волей архонта было лишь определить: когда и кто из них созрел для жертвенного огня. Если он ошибётся и примет простое родимое пятно за знак, его ждёт ярость древних. Даже если не теперь, она неминуемо настигнет в потустороннем мире.

Де-Мир-Дже, вдыхая тягучую, кружащую голову смесь кисло-сладкого и горького, переносился в шатёр, выложенный коврами. Там, в Ущелье Праха, вдали от разукрашенного города, что стоял на перекрёстке торговых путей, задолго до главного дня готовилось костровище. Низшие жрецы собственными руками таскали в кучу ими же и порубленный лес, высушенный на жарком солнце до хрупкой ломкости. Изодранными в кровь ладонями складывали из истомившихся досок и звонких веток символы. Знаки, по которым древние боги поймут, что их зовут на пиршество.

Де-Мир-Дже и сейчас чувствует запах горячего вина, исходящего пьяным паром из семейного кубка. Ладонь помнит гладь, выдолбленную из пожелтевшего рога уже несуществующего зверя. Настолько древнего, что сосуд хранит дыхание, наверное, ещё и прадеда, и прапрадеда. Сколы по его краям — память о предках. Губы чувствуют неровности, и от этого кажется, что пьяный горячий пар — дух тех, кто стоит за спиной. Лица давно скрылись во мраке столетий, но кровь, которая клокочет в Демире, мешаясь с вином, — это и их кровь.

Тонкая стена шатра не спасает от зноя высокого солнца, по коврам разливается полуденный жар. Демир пьёт вино, точно воду, большими глотками утоляя жажду. Слышит, как снаружи всхрапывает горячий белый конь, подарок от соседнего князя. Любимец застоялся, просится на волю, но придётся ему ещё подождать.

Когда знаки будут сложены, зацепятся один за другой, образуя вязь немой молитвы, выйдет высший архонт к жертвенному алтарю, проверит: все ли символы на месте, крепко ли сцепились между собой, нет ли где ошибки или пропуска. Если Демир допустит хоть малейшую оплошность, боги неправильно прочитают приглашение. Кто захочет лишний раз злить древних? Уж точно — не он.

В Ущелье не пустят родных и близких жениха, невесты и их свидетелей. Никого не пустят, кроме жрецов, до той самой минуты, когда погаснет последний уголёк жертвенного костра. Конница архонта патрулирует все окрестности, а сильные воины из его личного окружения перекрыли единственный путь, тонкую ниточку горной тропы, ведущую в Ущелье.

Большое горе может быстро привлечь древних богов. Но навряд ли они смогут различить в спутавшихся воплях главное послание, которое высший архонт дымом от высушенного дерева и сгоревшей заживо плоти отправляет по ту сторону мира. Общение с богами не терпит человеческой суеты.

Он всегда должен помнить это. Знать, как говорить с древними. И, конечно, знал и помнил. Только Де-Мир-Дже был тогда человеком. Слабой плотью, подверженной соблазнам.

Тем летом яблок в садах созрело очень много. Огромные, как головки младенцев, небывало сладкие — до сахарной липкости. Пенились пьяным соком на губах, когда зубы прорывали нежную кожицу. И люди боялись трогать эти странные плоды.

Ему привезли несколько огромных корзин с яблоками. Даже не для удовольствия, а чтобы узнать, не сулит ли беды такой дикий яблоневый урожай. За сверхъестественным изобилием жди краха. Это люди, что жили на землях княжества Дже, усвоили очень хорошо. «Плоды с изнанки мира», — перешёптывались во всех домах — от самого роскошного, родственному архонту, до жалкой лачуги.

Дьявольские огромные яблоки переливались из-под тонкой кожуры тихим сиянием. Демир рассмеялся в ответ на застывший испуг в глазах своих суровых воинов, что сгибались под тяжестью корзин. Подошёл, взял тонкими княжескими пальцами огромный плод, показательно надкусил. Прорвавшийся сок брызнул с таким напором, что покрыл лица воинов, остался на них липкими потёками.

— Это всего лишь яблоки, — брезгливо бросил через плечо Демир Дже. — Скажите всем, чтобы не думали всякие глупости и скорее собирали урожай. Пока они не сгнили.

Просто это были яблоки или всё же знак? Он до сих пор так и не понял.

Через несколько дней после того, как ему доставили эти корзины, Демир Дже с отрядом лично поехал собирать назначенную свадьбу. Дар от его народа древним богам.

Тхаба. Дочь пастуха. С явным знаком на щиколотке, такой тонкой, что Демир мог бы переломить одной ладонью. Синий штрих, похожий очертаниями на птицу, кричал: «Жертва!», и ошибиться у архонта не оставалось ни единого шанса.

Он знал, что забирает у древних назначенное. Только уже не думал. Когда Тхаба смотрела снизу вверх огромными глазами с брызгами золота вокруг зрачка, Демир вообще ни о чём не думал. Не в состоянии был думать. Высший архонт не выдержал самого банального и от этого самого безнадёжного испытания. Страха за близкое существо.

Когда в гроте под Ущельем Демир скрывал Тхабу, носящую его ребёнка, не сомневался: наказание не минует. Владетельный князь знал, что такое ответственность за решение. Но не готов оказался к тому, что гнев древних обрушится на весь его народ.

Поколение за поколением люд, за который отвечали и предки Де-Мир-Дже, и должны были — его потомки, мельчал и вымирал. И закончил в позорном рабстве на чужбине. А самого владетельного князя Дже оставили на веки вечные архонтом, распорядителем жертвенных свадеб. Бессильно наблюдать, как стираются с лица земли его золотые города, превращаются в прах роскошные дворцы, сгибаются попрошайками дети великих воинов. И потомок его единственный, наследник архонства и земель некогда цветущего княжества, застрял волей богов на долгие века камнем в чреве Тхабы, обращённой в птицу-плакальщицу. А потом и вовсе пропал в грязных руках расхитителя святынь.

Но Демир нашёл конец этой долгой-долгой верёвочки-судьбы. Всё равно одного угла жертвенной звезде не хватало.

Де-Мир-Дже посмотрел на своё обнажённое плечо, отразившееся