Прах херувимов - Евгения Райнеш

— Ну да, ну да, — закивал Каппа. — Никто и не оспаривает. Только как быть с тем обстоятельством, что не видел я никакого мальчишку? И не знаю, жив ли он или умер… И, кроме того, разве Тхаба не защитила тогда младенцев?

— Ты думаешь — она? — если Дем и разволновался при этом имени, то ничем не выдал себя. Равнодушно-жёсткий, как всегда, цинично-насмешливый. Величественный архонт, надменный распорядитель.

Сколько веков он ищет Тхабу? Понимает, что никогда не покажется она ему на глаза, ибо Де-Мир-Дже — страх, а бывшая его возлюбленная, вольная птица с золотыми зрачками — надежда. Надежда всегда уходит, когда появляется страх. Так было во веки веков. Но упрям архонт, ох как упрям! А со временем только твёрже становится и несгибаемей.

Каппа прищурился. Его огромные, вечно обиженные глаза превратились в узкие щёлочки:

— Как ты сам заметил, я был там. И её своими глазами не видел, но кто бы, кроме Тхабы, смог пойти против тебя? Ты же помнишь…

— Это было так давно, — оборвал его Дем. И рыкнул набрякшим горлом утробно. — Они опять голодны. А младенцы выросли. Даже если это дело птицы, её покров уже сполз с них. И грот давно разрушен. Никто с тех пор, как разрушился грот, не видел Тхабу.

Не смог скрыть комок, подступивший к горлу, тяжело и громко сглотнул.

— Но это вовсе не значит, что её нет, — резонно ответил Каппа. — Я слышал, что кое-где ещё помнят о гроте Тхабы, Прекрасной каменной орлицы с глазами из чистого золота, крыльями и острыми когтями — из серебра. Кажется, она на тебя очень обижена. Тхаба не хотела, чтобы ты…

Тут Каппа, фигурально выражаясь, прикусил свой язык.

— Ну вот что ты можешь знать, заморский монстр? — предупреждающе рыкнул Дем.

— Так говорят, — спешно сообщил Каппа, тут же открещиваясь от своих слов.

— Это древние дела только между мной и Тхабой. Не лезь.

Дем опять гулко сглотнул.

— И вообще, что в наших краях забыло древнее японское чудовище? Заблудился, наверное? Шёл на восток, попал на запад?

— Дети — они везде дети, — не смутился Каппа. — Кто-то должен учить их уму-разуму. Я не страдаю ксенофобией. Для меня все дети равны. И если вижу, что какой-то младенец сбился с пути истинного, не могу никак пройти мимо. Везде, где есть ручьи, реки, моря и даже небольшие болотца, имею право и возможность заниматься своим делом. Особенно — где есть небольшие болотца.

Он довольно причмокнул. Каппа любил застоявшуюся, чуть подгнившую воду.

— Ты уже не первую ночь возле этого дома околачиваешься, так? Значит, у тебя здесь есть большой интерес.

— Ну и что? Я здесь живу. Съел? Как докажешь обратное? Ты тоже околачиваешься. Признавайся про цветник… Это ты разорил?

Дем промолчал.

— Подожди… — Каппа сказал про цветник просто так, чтобы поддразнить высокомерного архонта.

Но тот так красноречиво молчал… И кажется… Нет, не может быть! Ему… неудобно?

— Это и правда был ты, — охнуло древнее японское чудовище. — Цветник-то зачем?

— А ты как думаешь? — осклабился Дем.

Опять эта шакалья ухмылка. Она всегда вызывала в душе птице-черепахи некоторую неустроенность. Хоть и был Каппа сам древним японским чудовищем, но ужас до чего не любил этот оскал Дема. И то, как песочные зрачки вытягиваются в вертикальную линию.

Распорядитель устало махнул рукой:

— Я уже почти всех собрал. Осталось найти мальчишку.

Глава шестнадцатая

Прах херувимов

Тот, кто всегда приносил дохлую ворону для игры «найди покойника», был Гера.

Прогретый солнцем задний двор Ларикового дома, небольшая бамбуковая роща. Между вытянутыми голыми стволами — странные пространства, свет преломляется в пустотах, становится нереальным, нездешним. Словно кусок заколдованного леса, вырванного и перенесённого невиданной силой в наши края из волшебной страны. И земля будто обнажённая — никакой опавшей листвы, никаких обломков веток, никакого мусора. Чистая, гладкая ровность, из которой редкими палками тянутся к небу стволы бамбука.

И цветными мелками по ней — почти невидимые, запутанные стрелочки. Указатели к свежевырытой могиле птицы. Кто найдёт первым, тому и быть верховным жрецом. Придумывать наказания для проигравших: не сумевшему хорошо спрятать и не успевшему отыскать. Их же всегда было трое. Во всех играх. Яська, Ларик и Гера. Победитель и двое проигравших.

Мёртвая птица придавала будоражащую жуть детской игре.

— Именем смерти повелеваю…

Откуда у него бралось столько мёртвых птиц, Яська раньше не задумывалась. И вдруг первый вопрос, который возник в мутной голове, когда пришла в себя:

— Где Гера каждый раз доставал мёртвую птицу?

И лишь потом она открыла глаза. Непривычно белело небо.

— Странно, — сказала Яська вслух.

И удивилась, что слышит свой голос как бы со стороны.

— С чего вдруг небу быть таким белым?

— Ясечка, — прохладная ладонь коснулась её лба. — Очнулась.

Голос оказался очень знакомым.

— Аида? — спросила Яська. — Почему небо такое белое?

И тут же сама поняла, что это вовсе никакое не небо, а потолок. Секунду назад она разговаривала с Герой на улице, откуда тут взялся потолок?

— Ты меня так напугала!

Яська повернула голову и увидела тётку, которая сидела на краю кровати — встревоженная, готовая каждую секунду вскочить и бежать. Но куда?

— Пить хочешь? — рука поднесла к Яськиному лицу стакан прозрачной воды. Запотевший, даже на вид приятно прохладный.

Она кивнула. Подняла руку и взяла стакан. В голове всё ещё плавали в непривычной слабости обрывки размякших мыслей.

— Что случилось? — спросила встревоженную Аиду.

Она помнила, как в руку вонзилось что-то холодное и острое, а потом улица закружилась, сжимая вокруг Яськи темноту. Или наоборот? Сначала тронулись с места домишки, а потом прохладное жало впилось чуть выше локтя?

— Ты в обморок грохнулась, — ответила та. — Прямо посреди улицы. Хорошо, что твой друг был рядом… Этот… Герман, кажется.

— Почему ты до сих пор не можешь запомнить его имя?

Аида пожала плечами:

— А я должна?

Она приняла пустой стакан, когда Яська напилась.

— Иду, смотрю: вы разговариваете, а потом ты на землю оседать начала. Я тут же скорую вызвала. Сказали: обморок. Как себя чувствуешь?

— Да ничего так, — ответила Яська.

Потом немного подумала, прислушиваясь к своим ощущениям, и почти радостно призналась:

— Я первый раз в жизни падаю в обморок!

— И чему ты радуешься? — тётка с облегчением рассмеялась.

— Ну как же! — торопливо пояснила Яська. — Все нормальные девочки должны хоть раз в жизни упасть в нервный обморок. Это как посвящение в нежные барышни. Я-то до сих пор думала, что со мной не так? А оказывается, в глубине моей