На обломках прошлого - Moonrise Darkness

Пока слишком медленно опускаю нож и пистолет на землю, делаю почти незаметное движение локтем в сторону и немного отклоняю голову назад, словно отбрасываю прядь мешающих волос. (Когда я жила у тебя, мы ради развлечения продумывали стратегию действий в опасных ситуациях.) Едва заметно прикрываешь глаза в знак понимания. Мучительные обломки в твоих глазах отражают руины проклятой бессмысленной жизни. Твой взгляд, опаснее оружия, прохромывает насквозь, помогает сосредоточиться и овладеть собой.

Урод, от нетерпения, взрывается грязной бранью. Я заученными фразами уверяю его, что он скоро получит желаемое, а пистолет вообще не заряжен.

Сегодня не по-майскому жаркий день. Но сейчас шум и тишину словно поглотила космическая пустота. Немой холодный вакуум. Шея отброса коренастая, деревья отбрасывают на кожу тень. Есть только цель – вот там, где слегка трепещет на ветру темный отпечаток листа, должна располагаться яремная вена и сонная артерия. Одним молниеносным движением бросаю нож из нижнего положения. Лезвие входит точно в замеченную тенью мишень.

Ты в нужный момент бьешь отброс локтем и головой в грудную клетку и одновременно отталкиваешь руку с пистолетом. Вонзаешь что-то металлическое ему в живот и спрыгиваешь на землю.

Ругательство из пасти преступника меняется на хрипы и кровавое питание. Двухметровый будущий труп, пошатнувшись, заваливается на траву. Какое облегчение!

В этот решающий момент совершенная согласованность наших действий становится безоговорочным свидетельством вечной, неистребимой и сверхпрочной связи между нами. Так хочу обнять тебя после пережитого, объяснить несказанное, но больно наталкиваюсь на невидимую стену собственноручно созданных руин.

Это была только иллюзия запятнана кровью, где у нас общий только враг.

Жаль, что одним точным взмахом лезвия невозможно отрезать то, что заставляет тебя стремиться к смерти...

Садина на собственных руках и спине, а также порез над коленом напоминают о себе жгучей болью. Только сейчас замечаю, что кровь пропитала багрянцем штанину. Отрываю тонкую полосу ткани от футболки и наскоро перевязываю рану.

Наспех обезоруживаю без сознания и бездыханных врагов и конфискую их мобильные телефоны. Ты забираешь пистолет, вытаскиваешь нож из шеи последнего поверженного отброса, зафиксировав для удобства голову ногой. После чего вытираешь окровавленное лезвие о траву.

Он же так быстрее стечет кровью. Но не решаюсь критиковать твои действия, но констатирую:

- Холера с ним. Все равно ему гайки.

В знак согласия со мной лицо без пяти минут мертвеца перекашивает еще более выразительная гримаса предсмертного ужаса. Из его рта выливается мерзкий лоснящийся багрянец. Кровь шкварит из раны на шее, как горная река во время весеннего половодья, аж бьет ярким мощным фонтаном. Из живота торчит вилка. И где ты ее только нашла?

Ты усердно помогаешь связать живых, поломать им пальцы и изъять полезное имущество. Треск костей перемежается с криками и бранью.

Фотографирую мармызы участников побоища, чтобы позже пробить по базе. Фотографии больше напоминают сомнительные «шедевры» художника-постмодерниста, которому вздумалось создать это чудо, находясь в состоянии наркотического опьянения.

Включаю в своем телефоне программу, которая должна показывать координаты всех ЛТС, чтобы вовремя засечь приближение коллег или врагов. Минуты бегут быстрее струйки крови из раны москаля, которая оседает каплями на траве и впитывается в землю. Выстрелы и крики подняли бы и мертвого, и скоро придет новое подкрепление. Пока все спокойно, есть время провести допрос.

– На кого работаете? И что здесь, чертовски, происходит?! — чтобы вопрос быстрее доходил до недавно отключенного сознания, слегка штурхаю ногой в сторону голомозого с татуировкой. Было бы куда эффективнее выбить зубы ко всем чертям, но что? Правильно: мешает этот чрезмерный гуманизм нового законодательства. Пусть бы те «гуманоиды» оказались вне своих безопасных кабинетов.

– Отпустите. У меня дома семья, двое детей. Как они там без меня? — сокрушит он.

— Так пока ты здесь на траве покоишься, может, они уже в опасности? Найти их адрес – минутное дело…

– Вы не посмеете! — продолжает старуха, как мир ругательство.

Мое окончательно испорченное настроение таки трансформируется в крепкого реброламного копняка, что придает экспрессии злословию задержанного.

– Я ничего не знаю. Работаю на Сизого. Заказчик сам выходил только на него. Нам сказали объединиться с людьми Игнатьева и получить пароли. Что случится с моей семьей?

— Если должно что-то произойти, то организую.

Пока изуродованные и мертвые истекают кровью и тонут в агонической тьме где-то на периферии зрения, стремительно покидаем поле боя. Будь я сама, то разжившись оружием, не стала бы спасаться бегством. Но новые стычки с противником, численность которого неизвестна, могли бы оказаться для тебя еще более опасными.

Полукругом огибаем лужайку. Продираемся, прорываемся и бежим сквозь плетение ветвей. Окружающий мир проносится мимо пронизанной солнцем зеленой палитрой.

Инфернальный свет придает облупленным кирпичам особые мертвенные оттенки. Кислотно-зеленые чащи слегка покачиваются под горячим удушливым дыханием жары. Размеренное покачивание свежей зелени напоминает гармонию кладбища, где остался только ветер, навеки застрявший в немом беспределе царства мертвых.

Как только выберемся из коварно расставленных вражеских сетей, ты оставишь меня навсегда. И я снова, как зомби, с мертвой душой и живым телом, пойду дальше скитаться по руинам и развлекаться на войне со своими потенциальными убийцами. Сегодня современное оружие и новые технологии, перестрелки и взрывы были для меня фаталистическим развлечением, пока моя профессия не стала для тебя еще одной смертельной угрозой.

Обязательно открою личные дела людей из твоего окружения и проинформирую всех к одному о том, в какой ты опасности. Только нужно придумать, как это сделать за твоей спиной. Пусть они следят, чтобы ты не убивала себя! У меня начинает нервно дергаться глаз от одной мысли, что с кем-то из них ты завела отношения.

Я рад, что мы выбрались. Вместо этого не могу понять, почему стремительно разъярить исступленным криком солнечный удушающий день, чернотой пепла обжигающий легкие.

Ты будто получила безграничную власть, чтобы без всякого обезболивания, невольно препарировать мои нервы молчаливым осуждением. Очень сожалею, что вчера рассказала и продемонстрировала тебе на практике слишком много лишнего. Я могла бы, как все порядочные извращенцы из книг и сериалов, держать тебя в кандалах под присмотром и ничего не объяснять. Да нет, мне поговорить (и не только…), какой-нибудь холеры, припекло!

Теперь воспринимаю все вокруг, как сквозь туман, несомненно, тот, о