Тени над Невой - Янина Олеговна Корбут

– Я сейчас же пойду и попрошу его уговорить этого приказчика на беседу. Попробуйте навестить лавку после обеда.

Лавр с благодарностью посмотрел на Алвиану и подумал, что не такая уж она и бесполезная. Да и аромат сирени более не казался ему отвратительным: напротив, успокаивал и дарил надежду.

– Ну чего усы повесил? – погладила хорька Алвиана. – Тяжело, наверное, снова оказаться в Петербурге?

Летаев вздохнул и положил мордочку на подлокотник.

– Все живут, как и жили, только меня больше нет. И не вспомнит никто… Наверное, я в Петербурге в последний раз. Что ещё сделаю и увижу напоследок? Прежде чем душа покинет тело хорька, а потом и тело Лавра. Что бы ни случилось, всё в последний раз будет.

Да… Если бы эта мысль пришла в голову Летаева ещё месяц назад, может быть, она бы ранила, а то и сразила наповал. Но она пришла как раз вовремя, когда уже ничего не было страшно. Почему? Летаев вспомнил, что когда-то Мансуров рассказывал, что в любом сражении наступает такой момент, когда человек осознаёт: выбора нет, остаётся только атаковать. И это отсутствие выбора хмелит, толкает вперёд. И уже не болит, не терзает душу ничто мирское. Ничтожный проблеск надежды мелькнул, но его тут же прогнала из сознания тоска, убаюканная мыслями. Из омута воспоминаний его вырвал голос Алвианы:

– Мерило памяти – то, что успел в жизни сделать. Чем больше людей успели погреться у огня твоего сердца, тем дольше тебя не забудут.

Хорёк горько усмехнулся бы, будь у него возможность отыграть лицом эмоции. Когда-то они, студенты первого курса Петровской лесной академии, оказались на похоронах профессора, который успел только месяц у них лекции почитать. Они его толком ни полюбить, ни даже запомнить не успели. А на похоронах кто-то сказал: после человека остаются его книги и ученики. И многие головы склонили, потому что этого профессора любили и были благодарны за науку.

Про него, Летаева, такого на похоронах не сказали. Некому было. Вчерашние друзья-товарищи оказались неразговорчивы, да и что говорить? Книг он не написал, науку не подвинул, даже подвиг совершить не успел. Каким останется он в памяти знавших его людей? Ушёл незаметно и навсегда.

Когда с кофием и отчётом Лавра было покончено, стали решать, что делать дальше. Алвиана вызвалась сама:

– Я готова помогать, дайте мне задание.

– А знаете, дам. Есть деликатное дело именно для вас. Нужно познакомиться с этими… как их там, Летаев?

– Зоей и Милочкой, они часто ходят обедать в кухмистерскую на 10-й линии Васильевского острова, – подсказал хорёк и назвал адрес заведения общепита возле Бестужевских курсов.

– Вот и чудно. Скажите девицам, что вы тут у тётки гостите, поспрашивайте, чем живёт местная прогрессивная молодёжь. Может, удастся узнать, есть ли в компании молодая особа, представляющаяся Ольгой.

– Хорошо, попробую. Только сегодня я, по просьбе бабушки, иду на фруктовый базар. Но в столовую обязательно загляну. Кстати, могу взять с собой Феликса. А то он чахнет тут…

Лавр вспомнил знаменитый фруктовый базар на площади у Преображенского собора. На развале продавали пряники, леденцы, изюм, чернослив, урюк. Всё это высилось горками, благоухая и забиваясь в нос неподготовленного к таким ароматам горожанина. Нет, отпускать с ней хорька определённо было нельзя. Если он там сбежит, найти его будет не так просто, как в Гатчине.

– Пусть дома посидит. А я пока займусь другими подозреваемыми.

Конка, догони цыплёнка

Когда Лавр покинул квартиру Дрога, был уже полдень. Швейцар, пожилой мужчина благообразного вида с короткой стриженой бородкой, задумчиво рассматривал проезжавшие мимо экипажи. Лисицын замер рядом, размышляя, куда бы направиться для начала.

– Ишь, какой фаэтон, ещё и в зелёный выкрасили! – бормотал швейцар, как будто сам себе. – Кузов-то деревянный, крась, как хошь.

Мимо на скорости пролетела повозка, обдав Лавра и швейцара порывом ветра.

– А этот лихач глаза мне замозолил. Кафтан какой щегольской себе выправил! Хотя бойкий детина, его хвалят. Лошади у него ухоженные, быстрые, если ваша милость желает, я его на обратной дороге тормозну. В экипаже мягкие сиденья, откидной верх и газовые фонари всегда начищены до блеска. Или вы на конке поедете? Тогда перейдёте дорогу и сразу налево.

– Конка, конка, догони цыплёнка! – пошутил Лавр, и оба рассмеялись. О медлительности конки ходили анекдоты, но сейчас Лавр, пожалуй, прокатился бы черепашьим шагом, как раз поразмыслил бы о дальнейших действиях.

Швейцар между тем продолжал комментировать всё происходящее на дороге:

– А эти две коляски разъехаться не могут, ей-богу, стали, как два осла. О какой красавец, двухместный отлогий фаэтон с открытым верхом.

– Хорош!

– А ещё и тих в езде. В этот бы экипаж да быстрых рысаков, только красоваться перед окружающими. Да у князя Дукорского лошади старые, как его жена. Ой, простите, ваша милость, ляпнул, не подумав.

Лавру неожиданно пришла в голову занятная мыслишка.

– Вы, я вижу, знаток экипажей!

– А как же, я, почитай, каждый приличный экипаж в городе знаю, сам раньше в извозчиках работал.

– Не припомните ли такую просторную карету, а сбоку, на дверце, как будто вензеля в изображение маски сложены!

Швейцар радостно хлопнул себя по бокам ладонями:

– О, так это экипаж барона Ситайлова! Да, там и маска имеется. Он раньше был большим любителем театра, ни одну премьеру не пропускал. У него такой тяжёлый дормез, говорят, венский, да с шестериком вороных.

– Дормез? Это от французского слова «спать»?

– А то! В такой карете и вытянуться можно. Где вы его видели? Швейцар задумчиво почёсывал бороду, а Лисицын уж и не рад был, что спросил.

– Да так, попадался на глаза где-то… Может, на Сенатской площади?

– Он страшным затворником стал, я уже сто лет его дормеза не видал. Да и в театр он в последнее время всё чаще на ландо выезжал. Дормез, говорите…

Чтобы не продолжать разговор, Лавр кивнул швейцару и поспешил перейти дорогу. Пройдя пару улиц, он заметил у тротуара приличный экипаж с немолодым уже извозчиком и поспешил с вопросом:

– А что, знаешь ли, где тут особняк барона Ситайлова?

– Отчего же не знать? Садитесь, довезу.

* * *

Особняк барона, как и предполагал Лавр, услышав от швейцара про закрытый образ жизни Ситайлова, оказался окружён высоченным забором. Вдоль забора росли лиственницы, пушистые и затейливо выстриженные. Они плотной стеной закрывали двор от посторонних глаз.

Походив вокруг, Лавр всё думал, как увидеть бы дормез хоть одним глазком. Убедиться, что его видения не имеют к реальности никакого отношения. Не может же он взять и заявить Бескровному, что в похищении