Покаяние - Кристин Коваль

которые только поступили в центр и были приняты угрюмой охранницей, встречающей всех новеньких наморщенным лбом и нахмуренными бровями, не повезло проходить через унижение полного личного досмотра с раздеванием, покрывшись при этом мурашками, выступающими на голой коже в знак протеста. Правда, начальник тюрьмы, кажется, не может отрегулировать температуру, потому что через три дня она подскакивает, и толстовок и курток больше никто не носит – происходит обратный круговорот одежды.

Когда Джулиан сидит на встрече с Норой, у обоих на лбу выступают бусинки пота, такие маленькие, что их почти не разглядеть. Потеют даже охлажденные баночки колы из торгового автомата. Джулиан протягивает Норе принадлежности для рисования, которые всегда приносит с собой, и она смачивает кисточку, проведя ею вверх и вниз по алюминиевой стенке.

– Можешь рисовать, пока мы разговариваем, – говорит Джулиан. – Нам нужно многое обсудить, это займет время.

Нора кивает, возможно просто по привычке. Им всегда нужно многое обсудить, вот только она никогда не принимает в обсуждении участия. Она кивает и иногда мычит «угу». Она слышит «судить как взрослую», и «суд присяжных, а не арбитраж», и «будем дальше пытаться выбить сделку о признании вины», но занята она только тем, как бы получше нарисовать сову, а Джулиан занят тем, что гадает, слушает она его или нет. Время от времени он черкает что-то в своем желтом блокноте, и наконец уголки губ Норы чуть приподнимаются, почти что в улыбке.

– Что смешного?

– Ваш почерк.

– Да, почерк у меня не очень, – говорит он. Судя по всему, теперь ее галлюцинации и кататонию сдерживают лекарства, ну либо шок от собственного поступка ее отпустил, и сейчас Джулиан впервые видит ее веселой. – Может, это потому, что я левша.

– Как Нико, – говорит Нора. – Он тоже был левшой.

– Таких, как мы, еще называют южнорукими.

– Почему?

Джулиан молча смотрит в потолок, затем пожимает плечами.

– Кажется, это связано с бейсболом, с тем, как левши отбивают мяч. Точно не знаю, мне никогда не нравился бейсбол. Просто меня обычно так называли. – Он переводит взгляд на ее рисунок. – Твоя мама говорит, тебе нравится «Гарри Поттер». Это оттуда? Сова, которая приносит письма?

– Просто сова.

– Тебе нравятся совы?

Нора пожимает плечами.

– Не из-за «Гарри Поттера». Мама не понимает. Совы – охотники, очень хорошие охотники.

– Пожалуй, ты права. Мы просто этого не видим, потому что они охотятся по ночам. – Он крутит ручку на пальце, снова смотрит в потолок и добавляет: – И в разных культурах они символизируют разное. В Японии считается, что совы приносят удачу и оберегают от страданий.

– Нико нравились совы. Соколы нравились больше, но он всегда говорил, что совы умные.

Джулиан смотрит на нее и кивает, но молчит. Как будто ждет, что она продолжит.

– Еще ему нравились умные люди, – наконец говорит она. – Вот почему он так расстроился из-за болезни. У него бы развилась деменция, как у бабушки. Он бы перестал быть умным.

Джулиан продолжает крутить ручку на пальце то в одну сторону, то в другую, с любопытством глядя на Нору, и она снова склоняется над бумагой и рисует пучки перьев, чтобы у совы получились рога.

Девочки, пробывшие в изоляторе достаточно долго, говорят, что воспоминания о прежней жизни кажутся кадрами из фильма или сценами из книги, которую они когда-то читали, но уже почти не помнят. Норе, как и всем остальным девочкам здесь, тоже так кажется. Каждый день она просыпается на своей койке, на двухъярусной кровати в комнате, которую делит с тремя другими девочками, ходит на занятия и на групповую терапию, ест жидковатую яичницу-болтунью, или влажный сэндвич с сыром, или спагетти, совсем не похожие на те, что готовила бабушка Ливия. Она гуляет по периметру двора, прижимаясь к ограждению из сетки-рабицы, и представляет, что наверху нет колючей проволоки. Иногда ветром приносит целлофановый пакет – продукт отходов внешнего мира. Если он перелетает через ограждение, она наблюдает, как он парит в воздухе вверх, вниз и кругами, словно птица, перескакивающая с одного воздушного потока на другой. Если в небе летит самолет, Нора и остальные девочки останавливаются и задирают головы, следя взглядом за металлической птицей, уносящей людей в далекие края, инверсионный след – будто ускользающая, мимолетная тропинка в другую жизнь. Вечером Нора ложится спать в ту же кровать, в которой проснулась утром. Кажется, только такой распорядок и существовал раньше, только он и будет существовать.

Все, что осталось от Нориной прежней жизни, – мужчина и женщина, отец и мать, которые иногда ее навещают. Они обсуждают погоду, сериалы, родители покупают ей в автомате еду, а потом уезжают. Отец улыбается, но лицо у него пустое, лишенное эмоций. Его улыбка ненастоящая. Мать дает ей советы по рисованию так, будто еженедельные уроки изо здесь ничем не отличаются от уроков в обычной школе. Они никогда не говорят о том, почему Нора здесь, не говорят о Нико. Не говорят о семье, частью которой раньше была Нора. Ее прошлое как будто стало неважным или исчезло.

Вот только оно важно, потому что она здесь как раз из-за прошлого.

Однажды, когда Нора посещает в изоляторе психиатра, он спрашивает:

– Что ты чувствуешь при мысли о том, что твой брат мертв?

На слове «мертв» он хмурится, будто это ему грустно. Пытается проявить сочувствие, показать, что ему не все равно, – в большинстве случаев это лучшее, что он в состоянии сделать. Он перемещается между четырьмя центрами содержания несовершеннолетних правонарушителей и тремя взрослыми тюрьмами и едва успевает просмотреть медкарту пациента перед десятиминутным сеансом. Не успевает выучить их имена. Это, впрочем, неважно, ведь он не ведет их в терапии. Ему хватает только той информации, которая необходима, чтобы прописать нужное лекарство, а поскольку почти все дети, попавшие в пенитенциарную систему, принимают те или иные лекарства, ему требуется всего пара вопросов, чтобы выписать рецепт.

– Когда ты мертв, – говорит Нора, – можно больше не бояться.

Психиатр смотрит на Нору, а Нора – на психиатра. У него бледное лицо и желтые волосы – он не блондин, просто они засаленные и старые, как фотографии дома у бабушки, и Нора складывает руки на груди.

Обыски с раздеванием догола, заборы с колючей проволокой и встречи с адвокатами, холодная кровать и непривычные лекарства. Как все это сказывается на тринадцатилетнем ребенке?

В День благодарения на обед и ужин подают так называемое специальное меню. На обед кроме родителей и опекунов можно пригласить братьев и сестер младше восемнадцати лет, что разрешается только дважды в год, но у Норы больше нет брата. На ужин дают то же самое – правда, это