Уж на красной сковородке - Валерий Георгиевич Шарапов

— Зубов и есть деловой и целеустремленный, — согласился Верест. — Только цели у него в итоге оказались в другой стороне. Нормально, Алексей, никто его тогда не раскусил. За последнюю неделю Зубов только своими руками убил четверых, и это кого мы знаем. А также замешан еще в двух покушениях — в одном случае женщине сказочно повезло.

— Кто бы мог подумать, — покачал головой Лапшин.

— Никто не мог. Что известно по Полозову?

— Та же история, — усмехнулся Лапшин. — Из тех, на кого никогда не подумаешь. Светлая голова, интеллигент, ученый от бога. Он даже в войне поучаствовал. В январе сорок пятого ему исполнилось восемнадцать, сам пришел в военкомат. Участвовал во взятии Кенигсберга и Берлина. Получил легкое ранение и две медали. Отслужил, пошел учиться. Тогда физики-ядерщики стране остро требовались… Хотя в какие времена они не требовались? Вуз с отличием, всю дальнейшую жизнь в науке, в ИЯФе много лет висит на доске почета. Занимался обогащением урана — не теорией, а самой что ни на есть практикой. Месяц жил на заводе «Химагрегат», где вели его проект. Ядерный реактор может собрать и разобрать с закрытыми глазами. Предлагали в депутаты областного совета пойти, но отказался — мол, наука важнее…

— Еще один со всех сторон положительный элемент, — усмехнулся Верест.

— Ну, это не я придумал, — пожал плечами Лапшин. — Обласкан властью сверху донизу — и такой, и сякой. Иногда его сравнивали с самим академиком Лаврентьевым — отцом-основателем этого «неприметного» городка. Разве что памятник при жизни не поставили.

— Теперь можно, — заметил Верест.

— Можно, — согласился Лапшин. — Но не поставят. Нормальный ведь был человек, Берлин брал, все такое. Масса запатентованных изобретений, научных работ, статей, открытий. Трудился исключительно в прикладной сфере — не любил пустую говорильню. Где-то, видимо, сломался, или внушили что-то вредное, попал под дурное влияние… Это ты мне сейчас рассказал, что он шпион, а мы понять не могли, почему он с собой покончил. А самоубийство явное, помощников не было.

Проживал Иннокентий Родионович в районе улиц Ильича и Пирогова, за университетскими строениями. Несколько сбитых в кучку симпатичных пятиэтажек, детские площадки, много зелени. Воздух насыщали хвойные ароматы. Квартал стоял особняком. За соснами — Университетский проспект, кольцо с выездом на Бердскую трассу. За дорогой — спуск к поездам пригородного сообщения, тропинки к местному «академовскому» пляжу.

«Экскурсия» продолжалась довольно долго, Верест старался все подметить. Попасться на глаза Зубову пока не боялся — тот не реактивный. Учитывая скорость передвижения советских поездов и прочие задержки с накладками, он мог появиться не раньше вечера — да и то теоретически.

Квартира на третьем этаже пустовала, Лапшин открыл ее ключом, провел по комнатам. Признаться, заслуженные научные работники могли бы жить и получше. Но, в принципе, терпимо: три просторные комнаты, кухня с балконом, отечественная мебель. Разве за деньгами советские люди идут в науку? С фотографии в рамочке смотрел добродушный светловолосый мужчина средних лет. С одной стороны его обнимала приятная на вид женщина, с другой — такая же приятная девушка. А за спинами позирующих простиралось море — навряд ли Обское.

— Супруга Анна Кирилловна и дочь Надежда Иннокентьевна, — пояснил Лапшин. — Снимку года четыре, сейчас персонажи постарше. Идиллия, согласись? Хорошая семья, надежный тыл, успехи в работе, что еще нужно? И зарплата, кстати, не самая позорная, сотни три с гаком получал. Дочь проживает в Иркутске, там у нее своя семья — уехала в Восточную Сибирь с мужем-военным. Созванивается с родными раз в неделю. Последний раз звонила как раз накануне гибели Полозова. Она не в курсе, ей пока не сообщали.

Знают несколько человек — кое-кто из соседей, тот собачник, что нашел тело. Граждан предупредили, что лучше помалкивать, если не нужны проблемы. Кому-то, разумеется, нашепчут — народ у нас такой, — но вряд ли явление примет массовый характер. На работу информацию также не передавали. Подкинули версию, что Полозов с женой срочно убыл в Канск, где проживает старенькая мама супруги. Совсем старушка стала плоха, гм… Анна Кирилловна находится под нашей опекой в одной из городских гостиниц. Никуда не выходит, постоянно плачет. Женщину можно понять. Она пребывает в трансе и пока плохо понимает, что происходит.

— Зубов на работу к Полозову, ясное дело, не пойдет — с какой стати? По соседям тоже вряд ли станет ходить, а также прислушиваться, о чем судачат во дворе. Он считает, что Полозов жив, прекрасно себя чувствует и ходит на работу. В лицо его, разумеется, знает. Убивать Зубову не в диковинку, рука не дрогнет. Скорее всего, использует нож — быстро, бесшумно и надежно. По пути на работу или с работы — вряд ли. Я заметил, что по аллее постоянно ходят люди. Во дворе жильцы, много пенсионеров. В подъезде — непредсказуемо. Думаю, придет домой к Полозову. Скажем, поздно вечером — когда народ уже по квартирам, но еще не спит. В девять вечера уже темно.

Наличие супруги — не проблема, у Зубова есть опыт в подобных вещах… Возможно, предварительно позвонит. Но телефон не сработает — может быть, сломался. Тогда пойдет сам. В квартире посадим засаду, пусть за шторами горит свет. Наличие наших людей во дворе и вокруг — минимальное. Зубов обязательно будет проверяться. Не придет сегодня, ждем завтра — и так далее.

— «Так далее» не должно растянуться, — задумчиво изрек Лапшин. — День-два, максимум три, потом придется выкручиваться. Мы не всесильны. Полозову ничего не предъявляли, он чист перед законом. Доказательства вины еще надо собрать. Он имеет право на достойные похороны — а не лежать бесконечно в морге.

— Достойные похороны будут, — согласился Верест, — но надо потянуть время…

Дениску Тимакова в боевую группу не взяли. Парень обиженно надувал щеки, но Верест был непреклонен. Каждому свое. Чему не обучали — тому не обучали. Пусть в спортзал походит, подтянет «физику», боксом займется, самбо, там и посмотрим. И вообще, как можно подставлять под удар такую голову?

Ведомственная гостиница — небольшой опрятный особнячок — находилась в начале улицы Пирогова, пряталась за пышными елями. Там и коротал часы одиночества лейтенант Тимаков.

В первую ночь дьявол, как уже сказано, не явился. Домашний телефон отключили — пусть будет сломан. И без него хватало неопределенностей. В группу входили трое: Верест, Лапшин и некая капитан Сергеева — нелюдимая особа лет тридцати пяти, сотрудница второго отдела и мастер спорта по дзюдо.

Выбор женщины немного озадачил,