Уж на красной сковородке - Валерий Георгиевич Шарапов

Зубов смотрел исподлобья, хищно, въедливо. Словно не он попался органам, а органы попались ему. Выносить это не было никаких душевных сил. Да простят его этика с моралью и принципы социалистической законности! Майор ударил в живот — мощно, от всей души. Зубов согнулся пополам, пена потекла по губам. Вот теперь у него было нормальное лицо. Почти зубовское. Нога скользнула, не устоял, замахал руками и загремел обратно в могилу. Переломилась догнивающая доска, хлынула осыпь.

— Ну ексель-моксель… — не сдержался кто-то из сотрудников.

Остальные молчали — с хорошо ощутимым одобрением.

— Дисквалифицирован, — проворчал Верест, подходя к краю могилы. — Ну, что стоим, товарищи? Вытаскиваем это животное. Сам себя он уже не вытащит.

Эпилог

В городе Сочи были просто неприлично темные ночи. Даже темнее, чем две недели назад. Хотя какие это ночи? Настенные часы в приемном покое больницы показывали начало девятого вечера. Заведение еще работало, сновали люди в белых халатах, кого-то чуть не с фанфарами провезли на каталке.

«Врач — друг народа!» — уверял плакат, который могли бы снять лет тридцать назад.

Вот уж воистину, не стоит волноваться, товарищи больные. Каким бы ни было ваше здоровье, его обязательно хватит до конца жизни!

Жуткий страх навалился. Он мялся у входа в коридор, не мог решиться. Остался в прошлом телефонный разговор с Неделиным и его снисходительное кряхтение: мол, ладно, Верест, решай там быстрее свои амурные вопросы и добро пожаловать в столицу, где мы решим, что с тобой делать. Уже забылся внезапно оробевший Тимаков, резко повернувший у больничной ограды.

— Давайте я после вас, товарищ майор? Буду вас там смущать. Сбегаю к маме, а потом сюда. Вы же не забудете про свое обещание — подумать о моем переводе во Второе главное управление?

Он никогда ни о чем не забывал. Но сегодня просто ничего не помнил!

Вошел в больничный коридор — в белом халате, держа наперевес букет алых роз. Шел, исполненный собственного достоинства, постучал в палату, прежде чем войти. Главврач не возражал, особенно после предъявления красной книжицы.

— Государственная необходимость, — объяснил посетитель. — Явиться раньше, извините, «Аэрофлот» не позволил. Вы никогда не летали их самолетами?

В палате Алена Куприянова была не одна — у нее были гости. Она лежала под одеялом и меланхолично смотрела в потолок. Рядом сидел муж (объелся груш) — тоже в халате, в очках, держал жену за руку и что-то частил скороговоркой.

Верест почувствовал раздражение. Прокурорский работник повернулся, узнал, кукольное личико трагично сморщилось.

«Пошел к чертовой матери! — взывало его лицо. — Она тебя не любит! Уйди! Что ты лезешь, как на буфет вокзальный!»

Похоже, назревал любовный треугольник, но что-то подсказывало, что у майора хорошие шансы на успех. И как бы то ни было, он пойдет до конца.

Алена почувствовала присутствие еще одного человека, повернула голову. Глаза сделались по полтиннику, милое личико расцвело, расползлась улыбка. Она, оказывается, уже могла присесть — и даже самостоятельно! Протянула руки, обняла майора за шею и рассмеялась, как самая счастливая женщина в мире…