Тёмные очки - Джон Диксон Карр

– Предположим, все пройдет так, как мы рассчитываем. Есть некоторые вещи, которые мы должны выяснить, – истинный рост доктора Немо, например. По-моему, будет только справедливо, если мы установим, кто что думает по этому поводу. Итак, что мы увидим на экране? Кто был в роли доктора Немо? Что вы скажете, Бостуик?

Комиссар Бостуик повернулся, так что его лунообразное лицо оказалось над спинкой дивана. Он держал свою трубку таким образом, что она, казалось, парила в воздухе у него над головой.

– В общем, сэр, если вы меня спрашиваете… я почти не сомневаюсь, что в этой роли мы увидим мистера Уилбера Эммета.

– Эммета? Эммета? Но ведь он же умер!

– В то время он еще не умер, – заметил комиссар.

– Но… впрочем, не важно. Каково ваше мнение, Фелл?

– Сэр, – заговорил доктор Фелл с изысканной вежливостью, – мое мнение заключается в следующем. Мое мнение сводится к тому, что мне бы хотелось, чтобы мне позволили его составить. По некоторым пунктам я уверен, что именно я увижу. По другим пунктам у меня такой уверенности нет. А по остальным – мне становится решительно безразлично, что мы увидим, при условии, что нам в конечном итоге будет позволено вообще что-то увидеть.

– Верно! – сказал Стивенсон.

Штора была полностью задернута. В темноте были теперь видны только слабые отблески огня в камине и неверный, призрачный огонек трубки. Эллиот вдруг ощутил, какая сырость пронизывает эти старые каменные дома; он почувствовал, как там душно и дымно. Ему нетрудно было различить очертания лиц своих сотоварищей; он видел даже Стивенсона в глубине комнаты. Стивенсон двигался вокруг стола с осторожностью, стараясь не задеть шнур от аппарата. Наконец он его включил. Аппарат засветился изнутри, сквозь отверстия и щели полились потоки света, так что комната стала напоминать кабинет алхимика с его светящимся тиглем. А луч из проектора, пробившись сквозь дым, упал на экран и остановился на нем в виде квадрата со стороной в четыре фута.

Из глубины комнаты послышалось какое-то дребезжание, затем щелчок, как будто открыли и тут же снова закупорили бутылку. В проекторе раздалось слабое жужжание, которое затем крепло, превратившись в ровный, устойчивый звук. Экран вспыхнул, замигал, а потом погас.

Однако это не означало, что что-то испортилось, поскольку комнату по-прежнему наполнял ровный жужжащий звук. Темнота на экране приобрела сероватый оттенок и слегка задрожала. Казалось, это будет длиться бесконечно. Но вот показалось расплывчатое светлое пятнышко, и вдруг все залило ослепительным светом. Было впечатление, что в центре экрана появилась вертикальная трещина, возле которой находилось темное пятно, заставляющее ее расширяться. Эллиот понял, что это такое. Они снова были в музыкальной комнате, находились лицом к кабинету. И Маркус Чесни открывал раздвижные двери.

Кто-то закашлялся. Изображение слегка подпрыгнуло, и они увидели словно отрезанные от них морем темноты стол и заднюю стену кабинета в «Бельгарде». На границе темноты колыхалась какая-то тень – очевидно, тень человека, который возвращается обратно к столу. Снимая этот момент, Хардинг отошел слишком далеко влево, так что двери на лужайку в кадр не попали. Свет был неверный и довольно слабый, несмотря на резкие тени. Однако в этом неверном свете был отчетливо виден мерцающий мрамор каминной полки, циферблат часов, чей маятник отбрасывал яркие блики, спинка кресла, широкая поверхность стола, конфетная коробка, рисунок на которой казался серым, и два крошечных предмета, лежащие на бюваре. Затем на границе света и тьмы возникло движение и показалось лицо Маркуса Чесни, глядящее на них с экрана.

Нельзя сказать, что Маркус Чесни представлял собой приятное зрелище. Из-за расположения света, отсутствия грима, мелькания, вызванного колебанием камеры, создавалось впечатление, что он уже мертв. В лице, казалось, не было ни кровинки, глаза глубоко запали – брови только подчеркивали черные впадины; на щеках, когда он поворачивал голову, появлялись темные пятна. Однако выражение лица было величественное и надменно-спокойное. Он вошел в кадр медленно, не торопясь.

– Посмотрите-ка на часы, – сказал кто-то за спиной Эллиота; голос прозвучал в тишине так оглушительно громко, что перерыл жужжание кинопроектора. – Посмотрите на часы! Который там час?

– Чер-р-р-рт меня побери со всеми кишками! – вскричал Бостуик.

В комнате возникло какое-то шевеление, словно это двигалась мебель, а не люди.

– Сколько там времени? Что они показывают?

– Все они были не правы, – сказал Бостуик, – вот в чем дело. Один сказал – ровно двенадцать, другой – около двенадцати, профессор Ингрем заявил, что без одной минуты полночь. И все они ошибались. Часы показывали одну минуту первого.

– Ш-ш-ш!

Искусственный мир на экране оставался безучастным. Медленно и неторопливо Маркус Чесни выдвинул кресло и сел за стол. Он протянул руку и отодвинул конфетную коробку немного вправо точным и аккуратным движением, которое контрастировало с мельканием экрана. Взял плоский карандаш и сделал вид, что пишет, старательно и неловко. Затем с некоторым трудом он подобрал с бювара второй крошечный предмет – для этого ему пришлось подковырнуть его ногтем. Они ясно его увидели в свете, падающем сзади.

Эллиоту вспомнилось, как описывал этот предмет профессор Ингрем. Он говорил, что этот предмет похож на карандаш, только у’же и значительно меньше. Похож на тонкую щепку длиной около трех дюймов, темную, остро заточенную. Описание вполне точное.

– Я знаю, что это такое, – сказал майор Кроу.

Послышался скрип кресла. Майор Кроу быстро отделился от остальных, отошел в сторону и наклонился, чтобы лучше видеть, так что голова его частично заслонила сноп света, идущий от аппарата. Тень от головы закрыла половину экрана, а вокруг нее плясали фантастические картины: дико корчилась и извивалась фигура Маркуса Чесни.

– Остановите аппарат, – сказал майор Кроу, оборачиваясь и полностью закрывая собой луч проектора. Голос его звучал напряженно. – Я знаю, что это такое, – повторил он. – Совершенно точно. Это минутная стрелка от часов.

– Что-о? – спросил Бостуик.

– Минутная стрелка от этих часов, что стоят на камине! – крикнул майор Кроу, поднимая палец, словно для того, чтобы показать его. – Мы знаем, что циферблат этих часов имеет шесть дюймов в диаметре. Разве вы не видите? Это длинная минутная стрелка, в противоположность короткой часовой. Чесни достаточно было перед представлением отвинтить головку оси, на которой держатся стрелки (мы видели, что там есть прорезь для отвертки), снять минутную стрелку с оси и снова привинтить головку. На часах оставалась только одна стрелка, часовая стрелка, показывающая точно на двенадцать.

Черт возьми мою… Неужели вы не видели? На часах была только одна стрелка. А всем, кто смотрел, казалось, что они видят две. А видели они на самом деле только часовую стрелку и резкую черную тень сбоку, на циферблате, которую отбрасывала часовая стрелка в этом ярком свете, падавшем на нее