Бездна с мягкими стенами - Анна и Сергей Литвиновы

И горячо добавил:

– А Инга только по доброте душевной согласилась. Она эту свою пациентку жалеет. От денег отказалась категорически, хотя я половину хотел отдать.

Подобные лав-стори в больнице и раньше случались. Препараты на всех по-разному действуют, одним половое влечение подавляют, других – наоборот, растормаживают. А младший медицинский персонал всегда готов подзаработать.

Обычно, если вскрывалось, спускали на тормозах. Но случай с Махаевой – совсем иной.

– Ты, Анатолий, расскажи мне детали, – вкрадчиво попросил главный. – Кто инициативу-то проявил? Не из вас – из больных. Тристан или Изольда?

– Ну парень, конечно. Пока очереди на энцефалограмму ждали, глаз с нее не сводил, потом комплиментами осыпать начал. Она сначала как отмороженная сидела, а потом будто очнулась. Улыбаться ему начала, губы облизывать. Мой наглец ее спрашивает: «Я тебя поцелую?» И эта – сама к нему в объятия…

«Значит, окончательно чувства еще не притупились. Плохо», – подумал Константин Михайлович.

А санитар покаянно продолжал:

– Понимаю я, что потакать нельзя было. Но жаль их, сил нет. Может, помилуете, а? Давайте я по собственному желанию напишу?

– Нет.

– Но Ингу хотя бы простите! Она вообще здесь никаким боком, клянусь!

– С ней отдельный разговор будет. У тебя все? – Константину Михайловичу отчаянно хотелось наконец остаться одному.

– За Фила еще хотел попросить, – не сдавался неугомонный.

– Ну хватит. Пошел прочь.

И немедленно позвонил охране. Велел проследить, чтобы бывший сотрудник покинул территорию.

Филипп Меркулов

Я не сомневался: сон будет долгим и тяжким. Но едва отрубился, услышал, как громкий отчаянный голос повторяет:

– Вставай, Филя, вставай!

Я продолжал плавать во всепоглощающей мути, но посторонние звуки становились все навязчивее, били молотом в мозг:

– Филя, беда! Проснись! Проснись немедленно!

Что-то было очень странное – и в голосе, и в самом сне.

Филя? Дошло наконец. Так меня только мадре позволено называть. Одной ей во всем мире. Хотя пытаются многие, до сих пор.

– Филя! Филечка! Вставай! Ты в опасности!

И голос вроде бы мамкин.

Я огромным усилием воли прогнал тяжелый сон, рывком сел на постели, только после этого осознал: вязок нет. Хоть за это спасибо.

За решетками окна серебрился робкий рассвет. Часа четыре утра – может, и еще раньше.

Конечно, никакой мадре рядом. Я начал медленно соображать, с какого бодуна вообще взялись сны на фармазиме и почему снотворное настолько быстро прекратило действовать, но тут мой взгляд упал на стул, сидя на котором меня должна сторожить Людмила.

Он был пуст.

А сама она – лежала на полу рядом и смотрела пустым взором. Горло было перетянуто простыней, лицо почернело, язык вывалился.

Я открыл рот, чтобы закричать, и сразу его захлопнул.

Несмотря на вчерашний жесткий укол и все предыдущие лекарства, чувствовал я себя удивительно свежим. Сознание совершенно ясное, пелена ушла, вместо нее я ощущал невероятный прилив сил. Будто бы в маленькую чашечку высыпали целую банку кофе и только чуть-чуть разбавили водой.

Да, я впервые в жизни увидел труп и отчаянно перепугался. Но мне и в голову не пришло, что преступление мог совершить я сам. Пусть я под лекарствами и терпеть не мог Людмилу, в одном не сомневался: диссоциативного расстройства личности у меня точно нет. Это единственный я, во мне никто не «живет», а сам я ни при каких обстоятельствах, ни под какими лекарствами не нарушил бы свой базовый принцип и не стал бы убивать.

«А Миху тогда кто покалечил?» – вкрадчиво шепнула Хель, оказавшаяся тут как тут.

Я ей без сомнений ответил:

– Ты. Но сегодня во сне ты ко мне не приходила.

М-да, не слишком убедительно.

Но Хель я действительно не видел с момента, как Толик позвал меня участвовать во вчерашней афере. Только мимолетно – перед тем как отрубиться. А раз она ничего мне не приказывала, труп в надзорке – однозначно дело не моих рук. Но чьих?! Кто мог желать смерти Людмиле?!

Недоброжелателей-то у нее в больнице множество, тот же мой лечащий ее терпеть не может. И пусть неприязнь – это не повод убивать, однако вот она, у моих ног. Мертвая.

И я подле ее тела – в гордом одиночестве.

Что бы на моем месте сделал конкретный псих? Ясно: заорал бы от ужаса. Дальше прибегает персонал, видит: мы – в одной комнате и медсестра мертва.

И капец, жизнь кончена. Сколько угодно можно убеждать полицейских, будто не убивал, – они не поверят.

Поэтому надо любой ценой убегать. Причем немедленно.

Остатки фармазима и прочей мути, которой меня пичкали, растворились бесследно, Хель больше не показывалась и в ухо не бухтела, мозг соображал, будто на сложном экзамене. Неужели пресловутая материнская молитва сработала? Мадре уверяла: не просто помогает, но реальные чудеса творит. Я-то посмеивался: «Почему у меня тогда двойка сегодня?» А она серьезно отвечала: «Бог свои силы на мелочи не расходует».

Но сегодня, похоже, именно Всевышний помог, а не моя деструктивная Хель.

И у меня пока что имелась фора. И соображать разумно я мог.

Поэтому из посыла, что совершенно точно не убивал Людмилу, сразу сделал следующий вывод: кому-то очень нужно, чтобы в этом обвинили меня. Продолжать дедукцию и гадать, кто подставщик, было некогда. Только бежать! Если меня найдут, без вязок, в запертой комнате и с трупом Людмилы, оправдываться будет бесполезно. Путь, который мне проложат дальше, единственный – в корпус, где осужденные с психическими расстройствами. И дальше – в специализированную больницу с усиленным режимом. Вероятней всего, на всю жизнь. Оправдаться я смогу только на свободе, так что в этой мерзкой обстановочке надо действовать безупречно и очень быстро.

Первым делом я схватился за пижамные штаны. Гранка во внутреннем потайном кармане из скотча оказалась на месте. Спасибо, Всеволод-Топор! Ты действительно оказался провидцем. Подходящий момент случился, и очень быстро. Из палаты я без проблем выйду. Но что дальше?

Приблизился к трупу. Мертвеца настолько близко я видел впервые и прикасаться к нему боялся, но оказалось не очень страшно: тело пока что оставалось теплым. Если магнитный ключ на выход из отделения у Людмилы при себе – я спасен.

Однако я выгреб из ее карманов сигареты, зажигалку, пачку мятной жвачки.

И больше там не было ничего!

Даже ее личного ключа-гранки!

Тогда постойте… Как она могла оказаться в запертой палате со мной, буйным психом, без возможности отворить дверь?! И кстати, я точно помню, что, когда засыпал, был привязан. Кто меня освободил?!

Впрочем, размышлять я не стал.

Зато подходящий совет от Сенеки очень к месту всплыл.

Нужно сейчас превратиться в зверя. То есть бежать при виде опасности.

Взгляд мой упал на серьги