Бездна с мягкими стенами - Анна и Сергей Литвиновы

ее жизнь рухнула, Рита много раз спрашивала себя: «Зачем я тогда ему позвонила?» Можно ведь было поговорить с психологом, ей предлагали. Или немного побыть самой наедине с горем, дождаться, пока в Сочи прилетит бабушка. Но нет. Тогда ей казалось очень логичным: конечно, Артем. Он взрослый. Он местный. Парень вроде приятный. Да и то, что они познакомились в аэропорту, разве не знак?

Отбилась от дежурных и равнодушных сочувствий, вышла на улицу, села на раскаленную лавочку у входа, набрала номер:

– Артем, это Рита из самолета. Мои папа с мамой погибли. Сегодня ночью.

Отреагировал он мгновенно:

– Буду через двадцать минут. Никуда не уходи.

Она нашла в себе силы усмехнуться:

– Откуда не уходить?

– Ты ведь сейчас в штабе, правильно?

– Как ты узнал?

– Весь город давно знает. Жди. Я мчусь.

Фоном действительно слышалось, как гулко и быстро стучат шаги в подъезде.

И он действительно стал первым человеком, на плече у которого Рита смогла хотя бы расплакаться.

Артем вытирал ей слезы. Не требовал, в отличие от всех посторонних взрослых, «держаться», «съесть хоть что-нибудь» и «быть сильной». Он просто все время был рядом.

Бабушка – единственная родственница, папина мама – немедленно по прилету в Адлер попала в больницу с гипертоническим кризом, поэтому всю бюрократию тоже взял на себя Артем. Смог оградить Риту от жестокой, но обязательной процедуры опознания трупов. Организовал перевозку тел родителей в Москву и взял на себя все хлопоты с похоронами. А ей, чтобы как-то отвлечь, говорил: «Рисуй. Все время рисуй. Не маму с папой. Именно горе. Как ты его представляешь». И она послушно малевала бесконечный сюр: острые конусы гор со злобными лицами, пики молний – в них проглядывала смерть с косой.

На поминках Артем тоже был рядом, мягко отбирал спиртное, когда папины коллеги утверждали: девочка достаточно взрослая, чтобы помянуть родителей.

Бабушка – сама совершенно беспомощная перед бедой и бюрократией – неустанно повторяла: «Риточка, какой у тебя замечательный друг!»

Разве могла она – тогда шестнадцатилетняя, день рождения случился на следующий день после смерти родителей – поверить, что вся его поддержка была частью безжалостного, подлого плана?!

Больница

Махаева – сейчас совершенно другая, с прямой спиной и осмысленным взглядом – яростно выплевывала короткие фразы:

– На девятый день мы съездили на кладбище. Только втроем – я, Артем и бабушка. Дома ей опять стало плохо, скорая настояла: обязательно в больницу. Артем у нас никогда прежде не ночевал, но мне было очень страшно остаться одной. И я попросила его не уходить. Он согласился. До того алкоголь запрещал, а в этот вечер мы пили вино. Много. И мне наконец стало легче. А когда Артем меня поцеловал – вообще будто улетела куда-то.

Горько усмехнулась, добавила непечатное слово. В полный голос. Инга попросила:

– Рита, говори тише. И быстрее. У нас мало времени.

– Через месяц узнала, что беременна. Бабушка к тому времени начала понимать: дело нечисто. Уговаривала меня аборт сделать. Но я успела полностью попасть под влияние Артема. Думала, идиотка: «Он такой взрослый! Сильный! Заботливый! Единственный, кто меня по-настоящему поддержал!» Как ни плакала бабуля, мы поженились. Школу не окончила – потом экстерном дотягивала. Поначалу все шло прекрасно. Капризы исполнялись. Когда родился Тимошка, Артем тетешкался с ним, меня постоянно гнал: «Отдохни. На СПА сходи». А потом, – ее лицо дернулось, – мне исполнилось восемнадцать. Отмечали узким кругом. С бабушкой. Засиделись допоздна, она осталась ночевать у нас. А утром – не проснулась. Врачи сказали: острая сердечная недостаточность. Ну и таблетки ее от давления нельзя было с алкоголем сочетать. Странно, правда? – усмехнулась она цинично. – Единственный человек, кто мог бы меня защитить, умирает на следующий день после того, как я стала совершеннолетней и смогла лично распоряжаться всем, что оставили мне родители.

Инга внезапно вздрогнула, прижала палец к губам. У самой Риты слух в отсутствие всепоглощающего тумана тоже обострился, расслышала: в коридоре шаги. Фонарик на телефоне мигом погас, все четверо затаили дыхание.

– На кресла с ногами и пригнуться! Быстро! – прошипел медбрат.

Все повиновались. Совсем бесшумно не получилось – обладатель синих глаз громко скрипнул сиденьем. В унисон раздался скрип двери. В зале зажегся яркий свет. Слышно, наверно, в каком темпе сейчас стучат их сердца. Но нет. Снова стало темно. Дверь захлопнулась.

– Надо уходить, – нервно сказала Инга.

– Не надо, – возразил медбрат. – Это обычный обход. Нас не заметили.

– Ты уверен?

– Конечно. Рита, продолжай.

– Дальше совсем все просто, – закончила она горько. – После родов я, понятно, косячила иногда. То разозлюсь не по делу, то расплачусь на ровном месте. Но вот странно: сразу, как из роддома вернулась, бушевала куда больше, однако Артем тогда молчал. А сейчас завел: у тебя депрессия послеродовая, да еще бабушка умерла, новые переживания добавились. Убедил к врачу сходить. В частную. Мне выписали антидепы, пришлось из-за них кормить бросить. Только не помогали они ни хрена. Промучилась неделю, потом смыла все в унитаз. Артему говорила, что пью. Он верил. Я тогда еще не понимала до конца, в чем его план. Только поражалась: куда делся милый, заботливый, надежный? Совсем недавно рыбочкой и зайкой была, теперь дурой и дрянью стала. Терпела. Думала: ему тоже нелегко. Артем учился на актерском, пытался в большое кино прорваться, не получалось, он нервничал. Но когда Тимошке исполнилось три, поняла: больше не могу. Сказала ему, что подаю на развод. Артем уговаривал подумать, не делать глупостей. Я была непреклонна. Но заявление в суд подать не успела: сынуля ветрянкой заболел. Тяжело. Хотя малыши, как говорят, без проблем ее переносят. Понятно, я психовала. Срывалась. Спать плохо стала. И однажды утром, когда всю ночь без сна промучилась, пожаловалась ему, идиотка. А он вызвал скорую. Врачи уговорили: поедем, мы только таблеточки выпишем. Я после ночей бессонных ничего не соображала. Поверила. Ну и оказалась здесь. Понятно, пыталась возмущаться, права качать. А потом меня обкололи – и все. Туман.

– Рита, – недоверчиво произнесла Инга, – ты точно всю правду рассказываешь?

– Не знаю, чем вам поклясться, – ответила устало. – Памятью родителей. Памятью бабушки. Клянусь. Да, я косячила. В десятом классе дурила, руки резала, чтобы родителей позлить. С собой пыталась покончить напоказ. Но у меня никогда не было никаких учетов. И таблеток я никогда в жизни не пила. Кроме тех антидепов неделю.

– А твои родители, – осторожно спросил медбрат, – они насколько были богатые?

– Ну не из «Форбса», конечно. У папы своя сеть предприятий по переработке вторсырья. Мне по наследству перешел пятьдесят один процент акций. На депозитах – что-то типа трехсот миллионов. Рублей. Ну и недвижка – квартира на Гоголях, дом на Новой Риге и коттедж в Испании.

– Охренеть… – выдохнул парень – синие глаза.

И тут в коридоре снова застучали шаги. На сей раз шли как минимум четверо – торопливо и громко.