Ночь у вдовы-пересмешницы - Джон Диксон Карр

– Ух ты! – произнес исполин едва слышно.

Несмотря на то что стоявшему на пороге человеку было всего тридцать с небольшим и он отличался тонкими чертами лица, черные густые бакенбарды придавали ему мрачный и даже зловещий вид. Пройдя к барной стойке, мужчина уселся и скромно заказал лимонад. В тот момент он был похож на Джона Джаспера – коварного регента хора из «Эдвина Друда».

Поспешив к Вётью, Г. М. бесцеремонно отмахнулся от ее сетований по поводу головных уборов.

– Кто этот человек, который только что вошел? – спросил он. – Если романы начинают воплощаться в жизнь, то я хочу об этом знать. Его фамилия случайно не Джаспер?

– Бог с вами! – изумленно воскликнула Вётью. – Не несите чепухи! Это мистер Бенсон, местный регент.

– Что он за тип?

– Ну-у-у… – Широкие плечи Вётью колыхнулись, но по этому движению было непонятно, питает ли она к мистеру Бенсону симпатию или неприязнь. – Он не пьет и не курит. Почти не смеется. О-о-очень серьезный. Хотя голос у него приятный. Когда он поет, кажется, что хор ангелов спустился с небес на сцену театра «Тиволи» и исполняет «О соле мио».

Г. М. хмыкнул и покосился на джентльмена с бакенбардами:

– И еще один вопрос, дорогуша. Когда отсюда ушла Марион Тайлер?

– Примерно час назад, – хихикнула Вётью. – Она была слегка под мухой, но это моя вина.

– Вы что же, учили ее жизни?

Вётью загадочно улыбнулась поверх бутылька с лаком для ногтей.

– Технике, скажем так, – поправила она, изучая свой маникюр. – Существует одна техника, которой самое время воспользоваться, когда тебе около тридцати. Техника безотказная, голубчик, и работает со всеми. Марион, конечно, постарше, но совершенно неопытная. А что? У вас какие-то возражения?

– У меня? Да боже упаси! Я только за… Я ухожу, – добавил Г. М., направляясь к двери.

– А как же ваш ужин, голубчик? Он стынет в столовой…

– Я сказал, что ухожу.

Вётью заговорила громче:

– Голубчик! Куда же вы уходите?

– Навестить одну девицу, – не задумываясь, слукавил Г. М.

Оставив позади разгневанную белокурую богиню, Г. М. вышел на темную и прохладную Хай-стрит. Если не считать огней расположенной через дорогу «Лошадиной головы», где тоже бурлила жизнь, на улице царил полумрак, поскольку местные жители предпочитали не жечь попусту свет в гостиных, а коротать вечера в глубине дома.

Не пройдя и двух шагов, Г. М. столкнулся с Рэйфом Дэнверсом из книжной лавки напротив. На кончике носа у букиниста, как всегда, красовалось пенсне, а на свою седую шевелюру он водрузил черную мягкую шляпу с широкими полями.

– А я-то надеялся… – начал он, но Г. М. тут же его перебил:

– Рэйф, я вами постыдно пренебрег. А вы между тем как раз тот, кто способен мне помочь. Идемте!

– Куда?

– К полковнику Бэйли.

– Вообще-то, – сухо заметил Дэнверс, – меня туда никто не приглашал.

– Ох, сынок! Джоан и полковник у Марион Тайлер. В доме никого, кроме прислуги. А Поппи мне нравится. Когда она вам требуется, она тут же скатывается с лестницы и выполняет любую вашу прихоть.

– Предупреждаю вас, Генри! Если вы опять задумали какой-то фокус…

Луна осветила странное выражение лица Г. М.

– Сынок, – тихо произнес он. – Никогда в жизни я не был серьезнее. Мне необходимо удостовериться в том, что я, кажется, знаю, как Вдова проникла в запертую спальню, а потом выскользнула из нее.

Глава четырнадцатая

К тому времени, когда Г. М. закончил повествование о событиях предыдущей ночи, в холодном свете луны перед ними вырисовалась западная стена дома полковника Бэйли, окна которого зияли темнотой. Тонкая дымка тумана льнула к земле. Стоук-Друид выглядел сейчас совсем иначе, чем днем.

– Если все было так, как вы говорите, – сказал Дэнверс, пожимая плечами, – то это выходит за границы человеческого понимания, а значит, это невозможно.

Вместо ответа Г. М. нажал на кнопку электрического звонка возле входной двери.

Поппи, нежное лицо которой полыхало лихорадочным румянцем (что не являлось следствием недомогания), сидела в кухне и слушала радиоспектакль в жанре хоррор. Услышав звонок, она вскочила как ужаленная, хотя и понимала, что привидения в дверь не звонят.

Взбежав вверх по лестнице и пулей пролетев по коридору, она с облегчением выдохнула, когда увидела на пороге Г. М. и стоящего за ним Дэнверса.

– О сэр! – воскликнула она.

Г. М. объяснил ей, что намерен исследовать спальню Джоан.

– Исследуйте, пожалуйста! – согласилась Поппи, включая свет в прихожей. – Но вам лучше поторопиться. Думаю, сегодня мисс Джоан вернется. Она говорит, что не желает, чтобы с ней нянчились. Да и что с ней не так? Даже доктор Шмидт…

– Шмидт? – перебил ее Г. М. – Они вызывали доктора? Скажите-ка мне, дорогуша, что вы думаете о докторе Шмидте?

– А что я могу о нем думать? – тряхнула головой Поппи. – У меня сроду ничего не болело, в отличие от других. Стетоскопом доктор Шмидт больных не выслушивает, микстуры, как настоящие доктора, не выписывает. А если и выписывает, то нечасто. Вот Марта, что прислуживает у мисс Тайлер, рассказывает: дескать, надевает он свои огромные очки и начинает пялиться на мисс Джоан. Еще и слова мудреные говорит, которых мисс Джоан и слыхом не слыхивала. Полковник тоже ничего не понимает. – Тут Поппи сымитировала голос полковника: – Что вы, сэр, за чепуху, мол, несете? А вот мистер Уэст понимает, поэтому глядит на доктора зверем и говорит, что больше-де его визиты не требуются. А тот в ответ: дураки вы, мол, все. Да и шут с ним! Однако что-то я заболталась. Идемте.

По пути к спальне Джоан, которая располагалась в глубине коридора, слева, Дэнверс собрался было что-то сказать, но Г. М. жестом велел ему помалкивать.

– Так! – прогудел Г. М. – Зажгите-ка свет, дорогуша! Вы, Рэйф, увидите эту комнату такой, какой ее увидели мы накануне вечером. Что же мы упустили?

Лампа, стоявшая на ночном столике, наполнила комнату мягким неярким светом. Вся троица шагнула вперед. Исполинская фигура Г. М. перекрывала Поппи почти весь обзор, так что ей пришлось привстать на цыпочки, чтобы заглянуть в комнату поверх его плеча.

Букинист, что вполне естественно, первым делом взглянул на картины на стенах. Они были в викторианском стиле, в широких позолоченных рамах или в рамах из красного дерева и, несомненно, вызвали у него отвращение.

Однако сейчас это не имело особого значения. В простенке между большими окнами стояла изящная кровать, довольно высокая, с четырьмя блестящими столбиками из темного дерева. Возле нее располагался ночной столик, в нижней части которого имелась небольшая тумбочка. Кровать была застелена, комната прибрана. В остальном никаких изменений по сравнению с предыдущим вечером не наблюдалось. У противоположной стены располагалось трюмо, а в углу, наискосок от кровати, громоздился платяной шкаф из дуба.

Ворсистый ковер, слишком