Петля Сергея Нестерова - Руслан Григорьев

обследование, – очень хорошо. Чем раньше будет поставлен диагноз, тем лучше. Быстрее начнется лечение. Я уже написал ребятам в Москву, поблагодарил их, в то же время попросил, чтобы помогли в случае чего. Если что-нибудь надо, звони Вите Трунову, он в курсе.

Как я живу? Как обхожусь без тебя? Трудно, наверное, невозможно тебе рассказать все. Самое тяжелое время для меня – ночь. Пока на работе, забываешься, а вечером приходишь в пустую квартиру и хоть волком вой. Никого. Нет рядом со мной дорогих моих человечков. Темнота, тишина. Ужас какой-то… Всякие дурацкие мысли в голову лезут. Я, конечно, гоню их к чертовой матери и живу надеждой, что рано или поздно мы все равно будем все вместе. Хорошо работы невпроворот. Как говорится, на всех фронтах без передышки. П. Г. нет-нет, да и похвалит. А это, ты знаешь, дорогого стоит. Он ведь на похвалу не расщедрится.

А насчет моих бытовых проблем не беспокойся. Все устроилось как бы само собой. Постельное белье и рубашки отдаю в стирку консьержке, мелочевку стираю сам, надо же чем-то заниматься вечерами? Завтракаю дома, обедаю в посольской столовке, ужинаю, где придется. Без заботы и внимания меня не оставляют, по-моему, жалеют. Но, хоть ужинаю и в разных местах, сплю, можешь не беспокоиться на этот счет, только в одном месте – дома. За моей моральной чистотой десятки глаз следят.

Любочка! Оленька, наверное, уже совсем большая девочка. Интересно, узнает она меня, когда я приеду?

Я написал, как ты просила, отдельное письмо Олежке. Парень он серьезный, потому и говорю с ним, как со взрослым. Прочти ему мое послание, а потом напиши, как он воспринял.

Большой привет бабушкам и деду. Крепко всех целую, в ожидании уже скорой встречи,

Сергей».

«Дорогой мой сынок, Олежик!

Большое спасибо тебе за рисунки и письмо, которые я недавно получил. Рисунки мне очень понравились, только почему-то почти все они про войну с фашистами. Это, конечно, хорошо, что ты так не любишь наших врагов, и в твоих рисунках всегда побеждают наши советские танки и самолеты. Но, родной мой, сколько вокруг интересного и красивого: и лес, и птицы, и зверюшки разные. А какие красивые и добрые мама, бабушки, дедушка и, конечно же, Оленька. Очень тебя прошу, если будешь еще рисовать для меня, то нарисуй, пожалуйста, маму с Оленькой, бабушек и дедушку. А еще обязательно нарисуй и пришли мне пейзаж Москвы (мама объяснит тебе, что такое пейзаж). Это будет для меня большой-большой радостью и дорогим подарком. Мне твои мирные рисунки очень нравятся. Знай, мой дорогой, что твой папа ничего не жалеет для того, чтобы не было проклятой войны, чтобы на Земле всегда был мир.

Сынок, надеюсь, что, когда ты получишь это письмо, ты будешь уже дома, а не в больнице. Знаю, что тебе там было нелегко, иногда больно, но я так же знаю (мне писали об этом мама и бабушка), что ты мужественно и стойко все перенес, как положено мужчине. Ты – молодец, Олег! Я рад, что мой сын растет настоящим мужчиной. Очень надеюсь, что в тот момент, когда тебе читают это письмо, ты полностью здоров и находишься дома или даче.

Сынок! Родной мой Олежик! Ты становишься взрослым и, как я уже писал, настоящим мужчиной. Помни, мой милый, мужчина всегда защищает и оберегает слабых и не боится злых и сильных. А еще он всегда бережет женщин. Вот я и прошу тебя, береги, пожалуйста, маму и бабушек, слушайся их. А особенно береги нашу маленькую Оленьку: если ее будут обижать, обязательно заступись, не дай в обиду.

Ну, вот и все. Надеюсь на скорую встречу, не скучай и не забывай.

Крепко тебя целую, твой папа».

Нестеров – Шибанов – Гордин

После обследования маленькому Олегу назначили длительный курс лечения и категорически запретили менять климат. Брать с собой дочку после того, что произошло с сыном, Нестеровы не хотели и не могли. А отказываться от командировки – такой мысли даже не возникало. Разве у них одних были проблемы с детьми или родителями?

Когда стали думать, что же все-таки делать, главным и определяющим оказалось слово Сергея, и после короткого, но нелегкого семейного совета детей, как ни было жалко, поделили на две семьи: сын остался с мамой Сергея, а Оленьку забрали к себе родители Любы. Конечно, не обошлось без слез, но по-другому не получалось: возраст, болячки стариков, а двое маленьких детей – большие хлопоты.

Нестерову, в порядке исключения, на весь период командировки разрешили досрочный выезд жены в отпуск и ее более позднее возвращение. А это означало, что, вместе с отпускными Сергея, целых пять месяцев, пролетавших для них как один день, Люба могла быть вместе с Олей и Олегом. За это время неимоверными, невидимыми чужому глазу усилиями ей удавалось сотворить, воссоздать нормальную во всех отношениях семью, где есть мама, братик и сестренка, бабушки и дедушка. И, конечно, – папа, самый главный для них человек, который живет далеко-далеко и выполняет очень важную и нужную для всех работу.

Но как только мама уезжала, Олежка с Оленькой оказывались в противоположных концах огромной Москвы, постепенно забывая друг друга. В редкие часы, когда удавалось быть вместе, они вели себя так, будто только что познакомились. Начинали делить игрушки на «твои» и «мои», ссориться по пустякам. Так и жили все врозь: от отпуска до отпуска.

А на работе у Нестерова были свои проблемы.

Первый год пролетел как птица. В Центре похвалили за хорошее начало; генерал похлопал по плечу, сказал: «Молодец! Так держать!», – и как сглазил. Потому что потом наступил период, который кроме как чехардой по-другому и не назовешь. Что удалось наработать за первый год, оказалось совсем неинтересным материалом, пустышкой, новых перспективных людей не появилось. Тут еще болезнь Олежки добавила проблем. Так что второй год закончился под условным названием: «Время несбывшихся надежд». И, когда Сергей приехал в отпуск, в Центре ругать особо не стали, понимая сложности, возникшие с болезнью ребенка, но все равно: не оправдал и разочаровал, – легко читалось между строк.

В конце второго года Нестеров почувствовал к себе «интерес».

Время от времени стала работать наружка. Хотя, конечно, утверждать это на сто процентов он не мог. Ребята вели себя деликатно, открыто «на хвост» не садились, видимо, такого задания у них не было. И Сергей со своей стороны тоже старался не раздражать их. Помнил, как преподаватель разведшколы, которого они звали «Как говорится», учил их, молодых, зеленых:

– Заметил, как говорится, наблюдение – молодец, но особо не радуйся, в ладоши не хлопай у всех на виду. Спокойно, без нервотрепки, проверься, убедись,