Дневник с признанием в убийстве - Людмила Мартова

class="p1">— Как же, не по карману. Ты уж, девка, говори да не заговаривайся. Думаешь, я не понимаю, почему ты от меня избавиться хочешь? Да ладно, я не в претензии. Вот только ничего у тебя не выйдет. Алина Аркадьевна, лебедушка моя, знала, что делает. Ей восемьдесят исполнилось, а мне на четверть века меньше, так что ясно было, что рано или поздно давать мне работу она не сможет. А приработки мои ты не считай. Они тебя не касаются. Так что я не пропаду, и не надейся. А вот врать не надо.

Маша совершенно растерялась. Врать? Но она совершенно не врет. Ни капельки.

— Что вы имеете в виду? — дрожащим голосом спросила Маша. — Почему я должна от вас избавляться, если не по финансовым соображениям? Ну, не позволяет моя зарплата, причем будущая, оплачивать ежедневную помощницу по хозяйству.

— Да причем тут твоя зарплата? — всплеснула руками Галина Ивановна. — Ты что, правда, не понимаешь? Или ты думаешь, Алина Аркадьевна, царствие ей небесное, из своей пенсии мне зарплату платила?

И то правда. Какие источники дохода позволяли актрисе Алине Стрельниковой жить на столь широкую ногу? Зарплата Галины Ивановны, приходящей пять раз в неделю. Недешевые продукты, которые приобретались в основном на рынке и в дорогих супермаркетах. Регулярные торжественные приемы гостей. Походы в театр оперы и балета, билеты в который стоят целое состояние.

И если бриллианты, которые бабушка надевала даже к завтраку, вполне могли быть куплены еще в те времена, когда был жив успешный адвокат Павел Стрельников, то дорогой ноутбук на столе в кабинете и современная модель смартфона, с момента официального релиза которой прошло всего несколько месяцев, приобретены явно недавно. Не на пенсию же.

— Галина Ивановна, а на какие средства жила моя бабушка? — осторожно спросила Маша.

Домработница снова громко фыркнула.

— Так на то, что ей муж покойный оставил, на какие же еще. Когда он преставился, царствие ему небесное, меня тут еще не было, но потом-то я все видела. Коллекцию его антикварную она продавала потихоньку. Вещи-то все качественные, дорогие. Вырученных с продажи одного предмета денег на пару месяцев хватало.

— Бабушка говорила, что продала канделябр, которым убили Бакалова, за две тысячи долларов, — вспомнила Маша. — Но я тогда решила, что это разовая акция. Что она просто избавилась от предмета, вызывавшего у нее плохие воспоминания. Оказывается, она жила на вырученные деньги.

— А на что ж ей было жить? — подбоченясь, спросила Галина Ивановна. — В девяностые годы что там, в театре, платили? Одни слезы. Не прокормиться даже, не говоря уже про все остальное. А сын-то, почитай, единственный кормилец, уехал в свой Новосибирск и даже не оглянулся.

Она бросила сердитый взгляд на Владимира Стрельникова. Тот усмехнулся.

— Это мамина была позиция, что я ее, оказывается, бросил на произвол судьбы, или твоя, Галя, вольная интерпретация?

— Ишь, Галя. Кому Галя, а кому Галина Ивановна.

— Так ты же сама разрешила так себя называть. И на «ты» мы сразу перешли. Не помнишь что ли? Когда я из Новосибирска приехал.

— Так это когда было. Алина Аркадьевна мне, конечно, ни разу не пожаловалась, — признала домработница нехотя. — Сначала, когда я только работать к ней пришла, и вовсе про тебя не вспоминала. Я от Гули знала, конечно, что у Алины Аркадьевны взрослый сын есть, но в душу с вопросами не лезла. Она сама рассказала, что ссора между вами вышла, но это когда уже Антоша появился.

— А ты хорошо его знала? — живо поинтересовался Стрельников.

— А как же. Он, почитай, больше полугода тут прожил. Все на моих глазах.

— И какой он был человек?

— Прекрасный. — Галина Ивановна вскинула голову. — Не тебе чета. И здоровался всегда, если дома был, когда я приходила, и сумки с продуктами помогал тащить, если на лестнице встречались. И кассеты свои давал слушать.

— Кассеты?

— Да. Он бардовскую песню любил. Высоцкий, Окуджава, Розенбаум, Митяев. Я-то их и не знала никого, а он мне включал, пока еду готовила, я и втянулась. Мне потом Алина Аркадьевна разрешила их себе забрать, вместе с его магнитофоном. Я их так и храню. Вот и не слушаю никогда, а рука не поднимается выбросить. А уж как он Алину Аркадьевну боготворил! Я даже не представляла, что можно так к женщине относиться. Не как к жене, не как к любовнице, не как к матери. Как к богине! А ты его убил! — с горечью сказала домработница.

— Я не убивал, — сообщил Стрельников.

— Да как же, — опешила Галина Ивановна. — Тебя осудили же. Как Алина Аркадьевна убивалась, что ее единственный сын — душегубец, так и не передать. Пока суд шел, почернела вся, с лица спала. Если бы не Викентий Аполлинарьевич, так того и гляди, руки бы на себя наложила с горя. Он к ней тогда, почитай, каждый день приходил. Все разговаривал, разговаривал. Вот она со временем и отошла. Но тебя, ты так и знай, не простила. До самой смерти не простила. Сначала говорила, что вообще все Викеше в завещании отпишет. И меня не забудет, конечно. И Артема.

— Артема? — встрепенулась Маша.

— Ну да, соседки Полины Григорьевны внука. Мы-то все старые уже, да бездетные. Что я, что Гуля, что Викентий Апполинарьевич. Нам богатства и квартиры ни к чему. На саване карманов нет, и на тот свет ничего не заберешь. А Артем — молодой. У него дети-внуки могут быть. Вот она и решила всем сестрам по серьгам раздать. Я Алинушке Аркадьевне и сказала как-то в сердцах, мол, негоже завещания на посторонних людей писать, когда у тебя самой родной сын имеется. А она как отрезала: «Не простила я его, Галя. И никогда не прощу за то, что он сделал». Вот как сердита на тебя была. А ты говоришь, не убивал.

— Не убивал, Галя.

— А кто ж тогда? — растерянно спросила она.

— А тот, кто и маму сейчас. Ты как ее нашла?

— А так. Я полиции уже все рассказала. — Галина Ивановна снова поджала губы. — Пришла утром, дверь открыла своим ключом, кричу из коридора, что, мол, я это. Доброе утро. Алина Аркадьевна всегда мне из кабинета отвечала. Она в это время за компьютером своим сидела. Пасьянс раскладывала или новости читала, а то и бумаги, от мужа оставшиеся. А тут молчок. Я разделась, сумку с продуктами разгрузила, чай ей заварила. Английский, с васильком. Приношу чашку в кабинет, как всегда, а она рядом со столом лежит. Я кинулась к ней, думала с сердцем плохо, смотрю, а на голове рана. И кровища