Дневник с признанием в убийстве - Людмила Мартова

— И ты вызвала полицию?

— Нет, я к Алтынгуль побежала.

— К Гуле?

— Ну да. Она, к счастью, дома оказалась. Поднялась со мной, увидела все, побледнела как смерть, а потом сама позвонила в полицию и в скорую. Хотя какая тут скорая. — Галина Ивановна махнула рукой. — В общем, все приехали, эта чехарда и завертелась. Полиция стала меня спрашивать, кто в квартире еще живет. Я про Машеньку-то и сказала. И что дома ее нет, тоже сказала. Я ж понятия не имела, что она уехала. Ну, нет дома, и нет. Девочка-то все время по городу ходит целыми днями. А Алиночка Аркадьевна и словом не обмолвилась, что размолвка вышла. Это между вами, значит.

Домработница повернулась к Маше, лицо у нее сморщилось, и она не удержалась, заплакала.

— Полиция стала спрашивать, как с тобой связаться. Я хватилась, а телефона-то твоего у меня и нет. И у Гули нет. Вот тогда я Викентию Аполлинарьевичу позвонила. Он-то, сердешный, и не знал, что такая беда приключилась. Чуть замертво не упал, как я ему сообщила. Хорошо, Люба рядом была. Лекарство ему накапала.

— Люба?

— Его домработница. Не сам же он квартиру убирал и еду готовил. Одинокому мужчине, ясное дело, помощь по хозяйству нужна.

— Ну, не знаю, я сам справляюсь, — заметил Стрельников.

Галина Ивановна скептически посмотрела на него.

— Что с тебя взять-то, с бывшего зэка. А Викентий Аполлинарьевич — адвокат, белая кость. Люба у него работает, почитай, еще дольше, чем я у Алины Аркадьевны. Она-то ему предлагала, чтобы я и у него прибиралась. Люба-то — его ровесница, а я помоложе да порасторопнее буду. Но он ни в какую. Мол, я слишком стар, чтобы менять свои привычки. В общем, Люба ему лекарство накапала, он выпил, вскочил в такси и сразу сюда. А Алину Аркадьевну еще не увезли к тому времени. Он, как увидел ее на полу, так ему снова плохо стало. Пришлось уже мне его лекарством отпаивать. Хотела скорую вызвать, первая-то уже уехала. А он ни в какую. Как пришел в себя, на все вопросы полиции ответил. Вот только твоего, Машенька, телефона у него тоже не оказалось. Никому ты, девочка, его не дала.

— Да как же никому, если Алине, — удивилась Маша. — В смысле, бабушке. Почему вы в ее телефоне не посмотрели, Галина Ивановна? Или полиция.

Домработница посмотрела на нее как-то странно.

— Да потому что ее телефон разбили, вот почему.

— Что значит разбили? Как?

— Так и разбили. Специально. Пресс-папье. В столе лежало, мраморное такое.

— Да, знаю, — кивнула Маша. — На нем еще тоже мои отпечатки пальцев нашли.

— Нашли. — Галина Ивановна смотрела странно: сердито и виновато одновременно. — Как выяснилось, что Алиночка Аркадьевна убита, телефон разбит, а ты пропала, так сразу у меня спросили, с чего можно образец твоих пальцев снять. Я их в твою комнату проводила, они бутылку забрали, что на столике у кровати стояла. Но я ни минуту не верила, что это ты. Ни минуточки.

Их разговор прервал очередной звонок в дверь. Отчего-то Маша решила, что это пришел Матвей, и очень обрадовалась. Сегодня же суббота, занятий в университете нет, и времени уже половина одиннадцатого. Вот он выспался и пришел, чтобы продолжить их расследование.

Однако за дверью обнаружился Викентий Аполлинарьевич, и у Маши мгновенно испортилось настроение. Не потому что ей не нравился бабушкин старый поклонник, нет. И не потому, что она считала его убийцей. Просто она ожидала увидеть в дверях совсем другого человека, а пришел Гуров.

— Проходите, — сухо пригласила она, посторонившись.

— Мария? — Похоже, старый адвокат тоже не ожидал ее увидеть. — Ты?

— А чему вы так удивляетесь, собственно. — Из-за Машиной спины выдвинулся отец. — Маша здесь живет, как вы знаете. Или вы не ожидали ее увидеть? Думали, что она арестована?

— Помилуй, Владимир, что за тон? — возмутился Викентий Аполлинарьевич. — Во-первых, здравствуй. А во-вторых, уж кого я точно не ожидал увидеть, так это тебя. После того, что ты сделал, после того, что пережила твоя мать, после всех этих лет ты стоишь здесь как ни в чем не бывало?

— И вам не хворать, — кивнул Стрелецкий. — Во-первых, я нахожусь в квартире моей матери, вероломно убитой каким-то негодяем. Во-вторых, я приехал сюда, когда узнал об этом. А еще о том, что мою дочь считают подозреваемой в убийстве, которого она не совершала. Точно, как я когда-то.

Гуров начал хватать ртом воздух. Маше его даже жалко стало. Все-таки немолодой уже человек, как бы его удар не хватил.

— Что значит, «как ты»? Ты что, считаешь себя невинно осужденным?

— Я с самого начала знал, что осужден облыжно. Видимо, пришло время, чтобы об этом узнали и все остальные. По крайней мере, причины молчать у меня больше нет.

Теперь Викентий Аполлинарьевич выглядел озадаченным и сосредоточенным, словно решал в уме какую-то сложную математическую задачу.

— Постой-постой, — наконец сказал он. — Ты что, хочешь убедить меня в том, что этого проходимца Бакалова убила Алина? Потому что иначе я не понимаю, как расценивать твои слова.

— Не скрою, все эти годы я именно так и считал. И только сейчас, после ее смерти, понимаю, как сильно ошибался. Не люблю ходить вокруг да около. Жизнь приучила меня к прямолинейности, поэтому спрошу без обиняков. Викентий Аполлинарьевич, это вы убили Антона и мою мать?

Вот сейчас Маша реально испугалась, что старика хватит удар. Вся его лощеность исчезла без следа. Перед ними стоял старый человек, на лице которого отпечатались все его семьдесят семь лет.

— Владимир, я надеюсь, это шутка? Хотя должен признать, что крайне неудачная.

— Да бог с вами, Викентий Аполлинарьевич, какие могут быть шутки. Я абсолютно серьезен.

— Мария, Галина Ивановна, вы только послушайте, что он несет! Владимир, я много лет был лучшим другом твоего отца, а потом еще более долгое время верным другом твоей матери. Нет! Все эти годы я искренне ее любил и был рядом в трудное для нее время. Скажи, чем я заслужил подобное оскорбление? Я убил Алину?! Да я на нее надышаться не мог! И этот мальчишка… Ничтожество, которое она пригрела на груди. Из-за тебя, между прочим, пригрела, Владимир. Ты сбежал в Новосибирск, бросил ее одну после смерти мужа.

— Ну, одна она оставалась недолго, — огрызнулся Стрельников.

— Не смей ее винить! — взвизгнул Гуров. — Ты сбежал за какой-то юбкой, а я был рядом. И она реализовывала свой