Дневник с признанием в убийстве - Людмила Мартова

— Какая экспрессия, — заметил Стрельников. — Вы до сих пор испытываете столько эмоций по отношению к ничтожеству, погибшему тридцать лет назад. Так, может, из-за ревности вы его и убили? А сейчас, узнав, что Маша собирается разыскать меня, испугались, что правда выплывет наружу?

— И поэтому убил еще и Алину? — Гуров устало потер лоб. — Володя, заклинаю тебя именем твоего отца, не делай ты поспешных, а главное, глупых выводов. Я никогда не ревновал Алину к Бакалову. Да, мне не нравилось, что он у нее живет и она носится с ним как с писаной торбой. Но не более того. Я знал, что она относится к нему как к сыну, а не как к возлюбленному. Мое место в ее жизни он занять никак не мог. Так что поводов его убивать у меня не было, уж поверь мне. А что касается смерти Алины… Боже мой, мне самому не верится, что я произношу это вслух, но я скажу не как любящий мужчина, а как адвокат. Мальчик мой, мне совершенно невыгодна ее смерть. Вот еще полтора месяца назад была выгодна, а сейчас нет. Более того, гибель Алины ставит меня на край выживания.

Маша совершенно ничего не понимала. Судя по лицу папы, он чувствовал то же самое, а вот Галина Ивановна, похоже, была в курсе, о чем идет речь, потому что, усмехнувшись, ушла в ванную комнату, загремела там ведром, включила воду. Решила заканчивать с разговорами и приступить к уборке.

— Что вы имеете в виду? — спросила Маша, потому что папа молчал.

— Ее завещание, — торжествующе сказал Гуров. — Я думаю, ты уже в курсе, Машенька, что до того, как оставить квартиру тебе, твоя бабушка была полна решимости завещать свое имущество нам: Галине Ивановне, Артему Басицкого и вашему покорному слуге, то есть мне. Каждому из нас была отведена вполне определенная роль. Квартира отходила Артему Басицкому, как самому молодому из нас, при условии, что он полностью организует и оплатит Алинины похороны, а также обязуется выплачивать Галочке пожизненное содержание в размере ее месячной зарплаты.

Маша посмотрела на отца. Будучи стопроцентным гуманитарием, считала она плохо, особенно в уме.

— Сколько платила Галине моя мать? — спросил тот.

— Пятьдесят тысяч рублей.

— За тридцать лет выходит порядка восемнадцати миллионов рублей. Немало.

— Да, но эта квартира стоит гораздо больше. Алина, когда переписывала завещание, оценивала ее у риелтора. Разброс цен, конечно, весьма велик, но выставить ее на продажу можно миллионов за сто десять — сто двадцать, а продать — не меньше чем за восемьдесят. После обеспечения Галочки оставалось немало.

— А вы? Что оставалось вам?

— Все имеющееся в квартире имущество, включая антиквариат. Точнее то, что от него осталось.

— Галина Ивановна сказала, что бабушка жила, продавая ценные предметы из коллекции мужа.

— Да, так и было. После того как Малинка решила переписать завещание в пользу своей внучки, то есть тебя, Машенька, мы потеряли все наши бонусы. Галочка пострадала меньше всего. Насколько я знаю, в завещании написано, что ты обязана оставить ее домработницей на ближайшие десять лет с сохранением заработной платы, после чего до конца жизни выплачивать пенсию в размере половины ее заработка. Видишь, для тебя условия оказались гораздо мягче, чем для Артема.

Пятьдесят тысяч в месяц на протяжении десяти лет и двадцать пять во все оставшееся время. Маша содрогнулась, потому что взять такие деньги ей было совершенно негде, о чем она и сказала.

— Да, но именно поэтому Малинка оставила тебе и все остальное имущество. Ты можешь продолжать продавать антикварные вещи и безбедно жить на эти деньги, в том числе и выплачивая необходимую сумму Галине.

Так вот чем объяснялась странная фраза, которую бросила Маше домработница какой-то час назад. Она знала о том, что написано в завещании. И о том, что увольнение ей не грозит, тоже.

— Так что Галина не пострадала. Артем про завещание не знал. Только Полина была в курсе, а она так воспитана, что чужие деньги считать ни за что не станет. А вот я оказался вычеркнутым из завещания полностью. В новом обо мне ни строчки, ни слова.

— Так, может, вы за то бабушку и убили? — не удержалась Маша.

Кажется, Гуров начал сердиться.

— Да как же ты не понимаешь, — проскрежетал он. — Смерть твоей бабушки мне экономически невыгодна. Я не получу ничего из того, что здесь есть. — Он сделал жест рукой, обводя квартиру взглядом. — И потеряю то, что имел сейчас.

— А что вы имели сейчас? — непонимающе спросила Маша.

Гуров вздохнул.

— Мы с Малинкой продавали оставшийся от Павла антиквариат вместе. И вместе жили на вырученные деньги. Точнее, я находил покупателей и оформлял сделки, а она оставляла мне комиссию в сорок процентов.

— Нехило, — присвистнул Стрельников. — Ни в одном антикварном салоне такого не встретишь. А уж если еще и учесть, что вы могли занижать цену и получать комиссию еще и со стороны покупателя, так и вовсе даже жирно. Вы, оказывается, альфонс, Викентий Аполлинарьевич. Столько лет жили за счет женщины…

— Вас это совершенно не касается! — закричал Гуров срывающимся голосом. — Это были наши с Алиной дела. Наши договоренности. Я и без нее не бедствовал, знаете ли. Пока работал, а дела я вел до шестидесяти шести лет. И только последние двенадцать живу на пенсию. Сами понимаете, что это совершенно невозможно. И я не вижу ничего плохого в том, что Алина протягивала мне руку помощи. Мы с ней фактически были одной семьей. И я никогда бы не рассказал бы вам об этом, если бы ты, Владимир, не обвинил меня в убийстве твоей матери. Мне не за что было ее убивать, и кроме того, с ее смертью я потерял единственный источник дохода.

Судя по жалкому виду, говорил он правду. Бедный Викентий Аполлинарьевич. Вот кому придется теперь урезать свои расходы. И даже увольнять свою престарелую домработницу. На пенсию действительно не зашикуешь.

— Вот что, — заговорил снова Гуров, заметно успокаиваясь. Признание далось ему нелегко, но теперь оно было позади, и к нему на глазах возвращалась его утонченная элегантность. — Алину действительно убили. Это факт, и он не подлежит сомнению. Раз никто из нас этого не делал, значит, убийца — кто-то другой. Вы упомянули ревность. Так вот был еще один человек, который ужасно-ужасно-ужасно, просто смертельно ревновал к Алине Антона и не только его. Эта ревность касалась не исключительно Бакалова, но и