Убивать осознанно на краю земли - Карстен Дюсс

по городу. Люди веселились, пили и танцевали на улицах. Во время семидневного фестиваля десятки разных пеньяс[34] организовывают празднования, шествия и танцевальные представления. С точки зрения хореографии Сан-Фермин мало чем отличался от немецких карнавалов.

В первый день фестиваля забега с быками не было. Вместо этого около полудня перед ратушей собралась толпа, и все ожидали выстрела красной осветительной ракеты ровно в двенадцать часов. Это был сигнал к официальному началу фестиваля. Только когда ракета поднималась в воздух, истинные санферминцы по традиции надевали красные шейные платки. И не снимали их целую неделю, до окончания празднества.

Те, кто считал, что забег с быками – это слишком большой риск, могли уже в первый день поучаствовать в прыжках с фонтана.

На площади Наваррерия находится фонтан Наваррерия.

Храбрецы всех степеней опьянения залезали на стоящий в центре фонтана цоколь примерно четырехметровой высоты и прыгали оттуда вниз головой в толпу.

Если толпа хотела, то прыгуна ловили.

Если толпа не хотела, то не ловили.

Потом дома прыгун всю жизнь мог рассказывать, что его хромота – это следствие травмы при забеге быков в Памплоне.

Но я не хотел ни бегать, ни прыгать, ни хромать. Все, что я хотел сделать в Памплоне, – найти Кладди. Или, если быть точным, мобильник Кладди.

И я хотел выяснить, был ли Кладди убийцей Роланда.

Мои скудные сведения о Кладди ограничивались тем, что в первый вечер Сан-Фермина он будет сидеть в баре кафе «Ирунья». Это заведение являлось средоточием общественной жизни города. Прежде всего во время проведения Сан-Фермина, но не только. Кафе открыло свои двери в 1888 году в день электрификации Памплоны. С тех пор оно притягивало и продолжает притягивать со всего мира каждую светлую и не очень светлую голову. Хемингуэй стоял прямо там, у барной стойки, пока ему не отлили бронзовую статую, которая и теперь все еще там стоит, хотя Хемингуэй уже чертовски давно сюда не заглядывал.

В предвечерний час во время своей второй прогулки по городу я зашел в кафе и увидел, что Хемингуэй там уже не один. Рядом с ним сидел Кладди. В белых брюках, белой рубашке с красным поясом и с красным платком на шее. Он походил на пародию немецкого актера, который играл испанского участника забега быков.

И пил, как и было заявлено, дайкири.

Я протиснулся к переполненной стойке и занял место в поле зрения Кладди. Я решил, что с тактической точки зрения будет умнее, если он якобы первым заметит меня, а не наоборот.

Прошло всего несколько минут, и Кладди подошел ко мне:

– Привет, паломник-сотрапезник. Бьорн, не так ли?

– Кладди! Да этого не может быть!

Кладди демонстративно огляделся вокруг:

– Твой друг-прокурор одолел переход через горы?

Пусть Кладди думает, что его вопрос застал меня врасплох.

– Ну, – объяснил он мне, – для человека с терминальной стадией рака перевал Ибаньета наверняка физическое испытание.

Это объяснение было не менее двусмысленным, чем вопрос.

– Я не видел Роланда после «Ориссона», – ответил я, зная, что обратное может быть известно только стрелку.

– Что ж, а я-то думал, вы двое всегда вместе.

Это замечание тоже не уменьшило моих подозрений насчет того, что Кладди мог иметь какое-то отношение к смерти Роланда.

– Очевидно, нет, – нейтрально отозвался я.

– Ну да, что прокурору делать в Памплоне? Чтобы убежать от смерти, ему необязательно бегать быстрее, чем бык. Достаточно, чтобы он какое-то время бегал быстрее, чем рак.

В эту секунду мне стало совершенно все равно, убил Кладди Роланда или нет. Так или иначе, это была несправедливость судьбы, что Кладди еще жив, в то время как останки Роланда покоятся в одном из пиренейских ущелий.

Но здесь и сейчас мне нужна была не ссора с Кладди, а его мобильный телефон. Кладди выглядел так, как будто он уже выпил не один дайкири. Может, будет совсем легко взять у него мобильник и столь же легко не возвращать его. Я подавил свой гнев и по-дружески приобнял Кладди за плечи.

– Как прекрасно, что я встретил тебя здесь. Пойдем, сделаем фото на память.

– Я только «за». – Кладди тоже приобнял меня за плечи и ухмыльнулся в воображаемую камеру.

То, что никакой камеры не было и в помине, он не заметил. Мне пришлось сначала обратить его внимание на этот факт.

– На мой телефон селфи не сделать.

Кладди в недоумении воззрился на меня, что делало эту сцену еще более комичной – два человека стоят в баре, положив руки друг другу на плечи, и ждут, пока кто-нибудь их сфотографирует.

Свободной рукой я порылся в кармане брюк и показал Кладди свою старую «Нокиа».

– Здесь нет камеры. Селфи не сделать. Придется взять твой мобильный.

И вот Кладди тоже снял руку с моего плеча и похлопал по карманам брюк. Только после третьего хлопка к нему пришло осознание.

– Черт. Он в отеле. Аккумулятор сел. Завтра к бегу быков должен быть полностью заряжен.

Из этого высказывания я почерпнул негативную информацию: его мобильник сегодня вечером будет вне моей досягаемости. И позитивную: завтра ситуация может измениться.

– Ты участвуешь в забеге? – спросил я.

– Само собой! Это так щекочет нервы. Невероятно!

– Но безумно опасно, нет?

– Не «но», а «потому что».

– Ты побежишь ради опасности?

– Бой быков – единственный вид искусства, в котором художник рискует жизнью.

Это изречение не мог придумать Кладди.

– Кто это сказал? – поинтересовался я.

– Вон тот парень. – Кладди указал на статую Хемингуэя.

– Я не знаю, но, может, эта цитата относится скорее к классическому бою быков? Когда мужчина в одиночку сражается с быком? А не когда десять тысяч пьяных туристов убегают от шести быков?

– Ой, да ладно! – Кладди попытался повернуть все в свою пользу. – Быки ведь бегут к арене. Путь художника к работе тоже часть искусства, разве нет?

– Тогда, значит, бык – художник, который рискует жизнью?

– Не будь таким узколобым. Бык. Борьба. Бег. Жизнь. Все это искусство.

Если жизнь была искусством, то в случае Кладди – очень абстрактным.

Да без разницы. Я не хотел спорить с ним об искусстве или литературе, я хотел его мобильник.

– Не покажешь мне, как это происходит? Забег как вид искусства? – спросил я.

– И как ты себе это представляешь?

– Давай… завтра побежим вместе, – сказал я, ни на секунду не задумавшись о последствиях своих слов.

Кладди тоже размышлял недолго. Он был художником и нуждался в публике.

– Идет. Завтра в восемь утра я хочу быть на Курва-де-Эстафета. Там гоночная трасса делает поворот на девяносто градусов. Быки прибегают на всех парах с небольшого прямого участка трассы, притормаживают на