Убивать осознанно на краю земли - Карстен Дюсс

Я больше не хотел убивать. Даже неосознанно.

Причем если быть совсем точным, то убил Кладди, разумеется, бык. Просто-напросто осуществил на практике угрозу, которая и заманила Кладди принять участие в забеге.

Моя подножка только внесла посильный вклад.

Ведь я мог и не сознавать в тот момент, к каким последствиям приведет этот шаг. Я мог чисто случайно споткнуться, а моя нога – оказаться на траектории движения Кладди. Разве нельзя посмотреть на проблему под таким углом? Видимо, все-таки нет. Истина заключалась в том, что я осознанно убил Кладди. С помощью быка.

Маленький дворик за многовековой аркой выглядел умиротворяюще. Я прошмыгнул под нее и внезапно оказался посредине композиции из костлявого оливкового дерева в большом глиняном кувшине, деревянной скамейки и мусорного бака, обрамленной с трех сторон задними стенами дворика. Чтобы успокоиться, я встал спиной к стене между оливковым деревом и деревянной скамейкой. Запахи из мусорного бака я проигнорировал и приступил к небольшой медитации в положении стоя. Ноги на ширине плеч, грудь вперед, руки свободно свисают, плечи отведены назад.

Я ощутил многовековую твердую землю под ногами и представил, как мне передается ее надежность. Мое дыхание, руки, весь организм пришли в состояние покоя.

Чувство удовлетворенности разлилось по всему телу.

Опасность, что из-за письма меня раскроют, будут шантажировать и, может быть, даже заявят на меня, была устранена.

Кроме того, я отомстил за смерть Роланда.

Тот факт, что при этом умер человек, нельзя было отменить.

Однако меня будоражила не столько смерть Кладди, сколько отравляющее чувство мести.

Йошка Брайтнер однажды сказал мне кое-что очень верное о плохих мыслях: «Мстить – значит перекрывать чью-то вину собственной, потратив при этом очень много энергии. Гораздо эффективнее простить человека и использовать энергию конструктивно».

Я прислушался к себе. Смогу ли я простить Кладди за убийство Роланда?

С каждой минутой, которую я провел за медитацией в этом дворике, я замечал, как гнев на Кладди стихает. Чему в немалой степени способствовало, что Кладди мертв. Теперь я мог его простить, и я ощущал, что и Кладди простил меня. А вдруг он был мне благодарен?

Или даже гордился? Вероятно, подобная смерть стала бы его единственным настоящим достижением, столь же впечатляющим в реальности, как и в воображении.

Профессионально непригодный страховой агент с разрешением на оружие и курсом народного университета по креативному письму, который называл себя охотником и писателем наравне с Хемингуэем, и в самом деле умер как истинный художник. Если, конечно, можно считать искусством то, что самец коровы затоптал тебя насмерть. Имей он друзей с такими же заскоками, он определенно выглядел бы в их глазах героем.

Укрепив свой дух этим маленьким упражнением на расслабление, я вернулся в здесь и сейчас.

Для санитаров спасательной службы Кладди был очередным туристом, распрощавшимся с жизнью во время забега быков. Никто не станет задавать вопросы по поводу этой смерти и уж тем более расследовать ее.

Я разблокировал телефон и зашел в галерею. Кладди сфотографировал несколько писем. Я не стал читать ни одно из них, а просто очистил всю память. Сим-карту вынул из слота и разломал. Телефон положил на землю и растоптал. Обломки выбросил в мусорный бак.

Было только 8:30 утра. В безоблачном небе светило солнце. Я уже поучаствовал в беге быков, убил человека и простил предполагаемого убийцу. Я уничтожил фотографию своего паломнического письма, а в отеле лежал мой упакованный паломнический рюкзак.

Я был свободен.

И наполнен позитивной энергией.

Я хотел отметить этот день.

Незапланированно, в отличие от моего дня рождения. Не с чужими людьми, которые не знали о причине моего торжества.

А интенсивно и спонтанно. Исключительно наедине с самим собой.

Я хотел в ознаменование этого дня заняться тем, чего с такой радостью ожидал после первого паломнического тренинга у господина Брайтнера: паломничеством.

Я пошел в свой отель, надел рюкзак на плечи, расплатился и в первый раз один ступил на Путь Святого Иакова.

Я вышел из Памплоны. И шел. И шел. И шел.

Я ощущал себя живым. Ощущал плавный, равномерный ритм своих шагов, мышцы ног, воздух в легких.

Я наслаждался покоем.

Остаток дня я ни с кем не разговаривал. Я только прислушивался. К себе. И при этом услышал, что говорить я ничего не хочу.

Я шел через полузаброшенные деревни в направлении гор, проходил мимо ветряков, современных скульптур паломников, пересохшего колодца и живописного моста. Я встречал паломников по дороге. И ни с кем не разговаривал.

Через пять часов бодрого, безостановочного марша я пришел в маленькое местечко Пуэнте-ла-Рейна.

Я нигде не резервировал номер и просто зашагал к первому же приюту на обочине дороги.

Как оказалось, это был церковный приют на девяносто с лишним коек. Я получил место в большой общей спальне с неоновыми лампами на потолке и белым плиточным полом.

Я принял душ, сменил белье и постирал одежду, которую носил сегодня. Я не знал никого из гостей, остановившихся здесь на ночь, и не хотел ни с кем общаться. Все молча приняли это, и никто не пытался завести со мной беседу.

Я сел на один из пластиковых стульев в саду приюта, достал свой дневник паломника и записал несколько мыслей, которые занимали меня по дороге:

Мое тело – предмет использования. И я должен использовать его чаще.

Одного движения моей ноги достаточно, чтобы оборвать чью-то жизнь.

Тысячи моих шагов заставляют меня чувствовать себя живым.

Чувствовать себя живым мне нравится больше, чем отнимать чужие жизни.

То и другое привело меня туда, где я нахожусь сегодня вечером.

Где я буду завтра, я не знаю.

Я чувствую, что живу.

Сидеть в сторонке за ужином в столовой и наблюдать за жизнью моих собратьев-паломников, не принимая в ней прямого участия, – вот что делало меня счастливым. И я находил покой в мысли о том, что для каждого из них я тоже всего лишь анонимный собрат-паломник.

31. Истерия

Протянуть руку истеричному человеку – это не проявление понимания, а решение, принятое во вред вашей руке.

Йошка Брайтнер. Тропой паломника в поисках себя

Ночью мне приснилась Эмили. И приснились два кролика. Во сне Эмили и я, преисполненные гордости, смотрели, как в первый учебный день два кролика поступают в кроличью школу. Это был очень реалистичный сон про двух очень реальных кроликов, которых мы с Катариной подарили Эмили перед моим отъездом.

Мы хотели отчасти переключить внимание Эмили на