Мистический капкан на Коша Мару - Евгения Райнеш

Но Васильев был… Жутким. Вернее, сначала я ничего такого не замечал, видимо, когда только переехал, он притих, приглядываясь к новому соседу. В доме было три квартиры, в одной жила пожилая женщина со взрослым сыном — спившимся алкоголиком, но тихим, в большой — Васильевы, а в самой маленькой — я. Пожилая женщина совсем не выходила из квартиры, её сын просачивался в дом, как тень, по стеночке. Хотя иногда бывал настолько мертвецки пьян, что вырубался прямо на лестнице. Приходилось через него перешагивать. Я даже не знал, как их зовут и вообще — кто они и на каком основании там квартировались. Инна казалась мне доброжелательной, наверное, она была единственной, к кому я был расположен в этом доме, потому что Николай…

Лев Дмитриевич замолчал, будто подбирал про себя подходящие слова.

— Инна любила чай, — сказал Клим, чтобы заполнить тревожно нависшую паузу. — Наверное, она была уютной…

— Нет, нет, — возразил Тогель. — Она чай терпеть не могла. Инна была заядлой кофеманкой. Прекрасно варила кофе по-турецки. Да, очень уютно — в этом вы правы. Дом с утра наполнялся такими запахами…

«Наверное, с возрастом привычки изменились», — подумал Клим.

Мей говорила о Васильевой, как о большом знатоке сортах чая и церемониях.

— Потом, правда, постепенно эти уютные запахи стали уходить из дома, — словно подтвердил его мысли Лев Дмитриевич. — Вернее сказать, я застал расцвет Васильевых в самом начале, когда только въехал. А потом… Всё пошло к чёрту. И, кажется, в прямом смысле этого слова.

— Это как? — вздрогнул Клим.

Показалось? Или действительно полуденное солнце, мигнув, немного потускнело? По саду прошёлся ветерок — ветви зашуршали листвой, сбросив с мягким стуком пару-тройку недоспелых яблок. Когда сквозняк достиг веранды, никакой приятной прохлады от него Клим не почувствовал. Наоборот — чем-то раскалённым обожгло губы.

«Нервы у меня стали ни к чёрту», — подумал Азаров.

Хотя, если бы тут была Эрика, она бы непременно заметила, что Клим никогда не являл собой образец хладнокровия и выдержки.

Тогель рассеянно провёл ладонью по щеке. Наверное, его тоже обожгло полуденным зноем, принесённым ветром издалека.

— Сначала, как я уже поведал, всё было обычно. Началось незаметно. Не могу сказать, что именно, какие-то глупые мелочи. Но атмосфера в доме стала сгущаться. В нём становилось… неуютно что ли… Какие-то странные звуки по ночам, лестница скрипела под тяжёлыми шагами, но никто не входил и не выходил из дома. Лестница скрипела, а двери — нет. У нас были очень громкие входные двери, Инна даже жаловалась мне, что как ни старается, не получается закрыть тихо. А теперь было ощущение, что кто-то блуждает по дому, не заходя ни в одну квартиру. Может, из-за этого странного феномена, но по ночам меня теперь мучили кошмары. Знаете, Клим, один-два раза проснуться в холодном поту от того, что тебе приснилось непонятное, но ужасное — это нормально. Но каждую, именно каждую ночь… Через месяц это уже приводит к помутнению рассудка. И один из сараев во дворе…

Клим почему-то сразу представил тот сарай, возле которого он снимал в последний раз Татку.

— Из него ночами периодически шёл чёрный дым. И двор наполнялся зловонием… Таким, знаете, несвежим чем-то. Нет, пахло не горелым, а именно протухшим. Когда я, проснувшись от этого запаха, впервые увидел чёрные клубы, уходящие в небо, хотел вызвать пожарных, закричал «Горим»' и выскочил на лестницу. Там уже была Инна, она меня остановила. Мол, Николай оборудовал сарай под лабораторию, проводит какие-то опыты. «Извини», — сказала виновато, — «Это быстро пройдёт». И точно часа через два дым и запах развеялись. Но на одном случае дело не закончилось. Зловонный дым шёл из сарая всё чаще, иногда и днём тоже. И каждый раз Инна извинялась и уговаривала мне потерпеть.

Однажды я случайно встретил на кухне Николая и поразился, как изменилось его лицо. Это был будто другой человек. Словно стал древнее. Не старше, а именно древнее. Я пытался поговорить с ним об этих опытах, сказать, что они уже сильно мешают. Николай не смотрел на меня прямо, отводил взгляд, но я успел заметить, что через его глаза словно выглядывало какое-то иное существо. Оно было настолько нечеловеческим, если вы понимаете, что я быстро ретировался из кухни.

— И вы больше не говорили с ним об этом? — спросил Клим.

Лев Дмитриевич покачал головой.

— Нет. Во-первых, как я мог отчитывать людей, которые были старше, ненамного, правда, но в двадцать для тебя каждые пять лет выглядят как целая жизнь. Семейных. А потом… Я стал бояться. Это был глубинный, животный страх, который не поддаётся никакому контролю. В общем, я, пользуясь каждой возможность, задерживался у друзей в общежитии. Там меня оставляли неясные ночные кошмары. А потом познакомился со своей ныне покойной женой и переехал к ней. Когда же окончил институт, вернулся в Свет Ильича. Я же говорил, что посылали меня по целевому направлению, и долг нужно было отрабатывать. Но долго, ох как долго не забывался этот… Не знаю даже, как назвать. Что греха таить, я до сих пор, хоть и редко, иногда просыпаюсь в поту. Никогда не помню, что именно меня так пугает во сне, но ужас этот — бездонный, нечеловеческий. Такая бездна и тоска, что хочется покончить с собой, честное слово. К утру кошмар бледнеет, выдыхается, наверное, только это и спасает. Но к дому я с тех пор и на пушечный выстрел не подходил. И не подойду никогда.

— А что стало с Васильевыми, может, вы слышали что-нибудь? Где они сейчас? Их дети?

Тогель пожал плечами:

— Как-то узнал случайно, что сам Николай погиб при пожаре. Наверное, не прекратил свои опасные опыты. А жена и дети… Я уже говорил — потерял из вида давным-давно.

— Знакомая Васильевых обмолвилась, что дочка у них очень красивая была. Даже в подростковом возрасте. Она её видела лет пятнадцать назад. В модельный бизнес девочка собиралась, — сказал Клим.

— Девочка? — удивился Тогель. — Вы что-то путаете. У Васильевых не было дочки. Два мальчика. Красивые дети, да. Я не знаю, как сложилась их судьба, и что происходило после того, как я покинул город. Но если Васильевы родили ещё одного ребёнка, то пятнадцать лет назад их дочка была бы младенцем. Какая модель? Мальчики у них были.

— В этом Коша Маре столько тайн, — задумчиво сказал сам себе Клим. — У меня ощущение, что передо мной рассыпалась целая коробка пазлов. Даже две или три коробки пазлов, и куски разных картин перемешались ещё и между собой. И как их