Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

не предаваться жалости к себе, я решила сделать то, что получалось у меня лучше всего, – с головой погрузиться в свое искусство. Я как раз присмотрела для этого глухую стену на задней стороне закрытой в это время аптеки. Стена подходила для моих целей просто идеально – света, льющегося с улицы, на которую выходил фасад здания, как раз хватало, и в то же время облюбованное местечко располагалось так, что полиция вряд ли смогла бы увидеть и арестовать меня. Опять арестовать. Потому что к тому времени за вандализм и порчу частного имущества меня отводили в участок по меньшей мере раз пять. И всякий раз я отделывалась строгим предупреждением – благодаря заступничеству детектива Альвареса. Но он ясно дал понять: если это случится опять, то мне уже придется выкручиваться самой.

Что ж, я готова была пойти на этот риск, хотя нельзя сказать, что думала об этом, когда взбиралась по лестнице до уровня второго и третьего этажей. У меня ушло около двух часов на то, чтобы набросать вчерне лицо девушки-ангела. С разбитым лицом, покрытым синяками, она смотрела вверх, обратив взор к небесам, и из ее глаз текли слезы. Почувствовав, что мне пора передохнуть, я решила спуститься и немного размяться. Возможно, выкурить косячок, спрятанный в сумке. После этого я поднимусь опять, чтобы продолжить работу – надо добавить новые детали и светотень. Я была уверена, что за ночь никто не тронет мой частично написанный мурал, а значит, завтра вечером я смогу вернуться, чтобы написать задний план – очертания башен на фоне неба, подумав, что они у меня будут заострены.

Когда мои ноги коснулись асфальта парковки, я заметила, что я здесь не одна. Двое мужчин – парни лет двадцати с небольшим – вышли из тени и приблизились ко мне, чертовски напугав меня. Один был высокий и здоровенный, с огненно-рыжими волосами, у другого, тоже высокого, волосы были светлые и всклокоченные. Оба не похожи на местных.

– Ого, а у тебя выходит неплохо, – проговорил тот из них, у которого волосы были светлые, улыбаясь глупой улыбкой и лениво растягивая слова.

Говорили они тоже не так, как местные.

– Спасибо, – пробормотала я и двинулась к сумке, чтобы поднять ее с земли.

В один миг уединенность этого места – то, что мне нравилось в нем, – превратилась в огромный минус. Потому что если никто не мог видеть, как я расписываю эту стену, то никто не увидит и как меня загоняют в угол эти двое turistas, которые медленно приближались ко мне.

– Ты же не собираешься уйти прямо сейчас, не так ли? – спросил светловолосый. – А то мы как раз готовились устроить себе маленький праздник.

Я заставила себя улыбнуться, прикидывая шансы на то, что кто-нибудь окажется сейчас на улице, и притом достаточно близко, чтобы услышать меня, если я закричу. Шансы были невелики. Только не здесь, не в этом торговом районе и не в этот поздний час.

– Извините, ребята, – ответила я, пытаясь говорить спокойно и непринужденно – как будто их присутствие нисколько меня не беспокоит. Это было нелегко. – Уже поздно. И сюда в любую секунду может подойти мой отец, чтобы отвести меня домой.

Внезапно мне ужасно захотелось, чтобы это было правдой – чтобы каким-то образом, вопреки всем ожиданиям, Альберто почувствовал, что я попала в беду, и отлепил себя от барного стула, чтобы явиться сюда и найти меня – спасти меня. Чтобы хоть один раз за мою короткую жизнь он оказался рядом, когда я нуждаюсь в нем. Но это, разумеется, была ложь – от начала до конца. Он не придет ко мне на помощь. Никогда.

Осознание жестокой реальности подтолкнуло меня к действию. Я швырнула в них сумку, полную баллончиков с краской, и начала торопливо подниматься по лестнице. Если мне удастся взобраться высоко и привлечь к себе внимание… Но белобрысый оказался проворным. И сильным. Он успел схватить меня за щиколотку и потащил вниз. Я брыкалась и кричала, пока моя голова не ударилась о бетонный бордюр и не взорвалась такой болью, что из нее вмиг вылетели все мысли.

Я помню, как они оба возились, переворачивая меня, – к тому времени я уже перестала сопротивляться, по моему лицу обильно текла кровь, скапливаясь в ушах и покрывая губы. Ее металлический вкус заполнил рот, и я посмотрела вверх, чтобы увидеть девушку-ангела, – под этим углом казалось, что она плачет кровавыми слезами.

После этого все погрузилось во тьму.

Слава богу.

* * *

После quinceañera должна была состояться еще одна вечеринка, для более узкого круга, устраиваемая одной из старших сестер Оливии. Я отговариваюсь от участия в ней, решив воспользоваться тем, что дом моих тети и дяди пуст и тих. И уже начинаю засыпать, когда меня будит звонок телефона. Провожу пальцем по экрану, чтобы принять вызов и ответить Матео сонным и потому особенно обольстительным голосом.

– Ты звонишь, чтобы пожелать мне спокойной ночи?

– Нет, – сухо отвечает он. – Я звоню, чтобы спросить тебя, почему ты сказала Гэбби, что Альберто умер?

Я резко сажусь.

– О чем ты, черт возьми, толкуешь? Я никогда не говорила ей, что он умер!

– Да? А она пребывала в уверенности, что его нет в живых. Как вы могли не затронуть эту тему? Как вы могли не затронуть в ваших разговорах его самого, если вы все это время были вместе?

– Послушай, во-первых, «все это время» составило всего ничего, так что избавь меня от этой мелодрамы. И у нас, разумеется, шла речь о нем, ведь мы пытались проследить его путь в тот день, когда похитили мою сестру!

– А ты говорила о нем в настоящем времени?

– Что?

– Ты говорила о нем в настоящем времени? Ну, знаешь, что-нибудь вроде – «мой отец есть не что иное, как никчемный козел». В отличие от прошедшего времени – «моему отцу было насрать на все, кроме дури и бухла».

– Мне известна разница между настоящим временем и прошедшим, – раздраженно отвечаю я. – И, говоря о нем… В прошлом… я использовала прошедшее время. И, по-моему, сегодня мы не говорили о нем вообще. Так что да, я могу понять, почему она могла прийти к такому выводу, но я, конечно же, не пыталась ввести ее в заблуждение относительно того, жив он или мертв. С какой стати мне было это делать?

– Это я и пытаюсь понять.

– Она расстроена?

– Она считает, что ты ей лгала.

– Зачем? За каким чертом мне было лгать об этом?

– Не знаю,