Наша погибель - Эбигейл Дин

– Постоянно.

– А как же твоя работа?

– У меня больше нет работы.

Я видела по его лицу, как он высчитывает жалкую сумму всех странностей и несоответствий, на которые раньше старался не обращать внимания.

– Мы непременно все исправим, – пообещал Эдвард. – Все-все исправим.

– Прости, – прошептала я.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Не нужно мне было уезжать.

– Но ты и раньше уезжал, – возразила я.

Он не стал спорить, только крепче стиснул меня в объятиях и заверил:

– Больше я тебя одну не оставлю.

Разумеется, это была неправда, но услышать такие слова тем утром все равно было приятно.

* * *

Официально Эдварда повысили уже в январе. А в апреле мы уехали из Лондона на пять месяцев. Ему не единожды говорили, что это карьерное самоубийство, но у него хватало такта воздерживаться при мне от шуток на подобную тему.

Мы присмотрели себе виллу на юге Франции, высокий полупустой дом с зелеными ставнями. Во дворе стояли ветхие конюшни. По словам хозяев, лошади умерли еще лет шестьдесят назад, но никто так и не додумался снять со стены уздечки. В доме имелась стиральная машина, которой я охотно пользовалась, а кухонный шкаф был забит настольными играми и набором для игры в шары. Каждое утро по саду шастала троица диких кабанов, то проносясь мимо с пугающей скоростью, то вынюхивая что-то в траве. Плитка бассейна заросла мхом.

Доступа в Интернет здесь не было. Раз в две недели Эдвард улетал в Лондон, увозя пачку всевозможных юридических документов со своими комментариями, написанными мелким каллиграфическим почерком.

– Ты не боишься, когда остаешься дома в одиночестве? – спросила я.

– Вообще-то, нет. Одиночество – что может случиться хуже этого?

Возвращался он весь измотанный и после этого спал целый день.

В мае зарядили дожди. Я сидела под оливковыми деревьями и читала книги, которые Эдвард привозил из аэропорта. По утрам я отправлялась к каналу, поворачивала каждый раз в одну и ту же сторону, пробегала семь километров до призрачной деревушки и той же дорогой возвращалась обратно. А по воскресеньям покупала тот же самый сыр на том же самом рынке, то же самое вино и те же самые бугристые помидоры.

В доме было одно-единственное зеркало, древнее и отвратительное, и мы с Эдвардом сошлись на том, что оно не будет покушаться на нашу молодость и красоту. Я видела себя только глазами Эдварда. Он сонно-медлительно спускался по лестнице и улыбался, заметив, что я уже встала, совершила утреннюю пробежку и, сняв кроссовки, чищу персики. Случались моменты, когда Эдвард смотрел на меня как прежде, как будто у нас были общие приятные тайны и он верил, что я никому их не раскрою. Он даже начал снова подтрунивать над моими странностями, над тем, как медленно я завтракаю, как бойко, но неправильно говорю по-французски. Он больше не боялся надломить меня.

Однажды ночью я подловила Эдварда в бассейне. Это было в июне. Вечера тянулись долго. Уже начали петь сверчки. Опустив подбородок на руки, лежавшие на бетоне, он смотрел, как я иду к нему по траве. На мне совсем ничего не было. Приняв душ, я лежала в постели и читала книгу Анаис Нин, которую Эдвард привез из дома. Так я провела где-то полчаса, читая и прикасаясь к себе, а потом вышла наружу. Бетон еще не остыл после жаркого дня, я села на край бассейна и раздвинула ноги. Я ждала, сколько могла, прежде чем вышла к нему, и понимала, что потекла. Он посмотрел на мою киску, а потом на мое лицо именно с тем снисхождением, какого я от него хотела, с тем самым прежним высокомерием, как будто именно этого и ждал от меня. Я совершенно не подумала о месяцах воздержания, о том, как он должен был в тот момент удивиться. Я легла на теплый бетон, и Эдвард раздвинул мои ноги еще шире, выждал немного, положив руки мне на бедра и приблизив губы насколько только возможно, не касаясь меня.

– Так? – спросил он. – Так хорошо?

Тебя не было там, Найджел. Все это время я была уверена, что ты будешь стоять в самом дальнем уголке моих фантазий в своей дурацкой маске, с зажатым в кулаке пенисом.

– Да, – сказала я и добавила с улыбкой: – Ну же, давай.

Он потянулся ко мне языком. В такие мгновения было нетрудно поверить, что ты оставил нас навсегда.

* * *

С того самого момента, как ты пришел к нам, мы с Эдвардом пытались вновь обрести друг друга, и я уверена, что тем летом мы были близки к этому как никогда. Эдвард купил мне в аэропорту ноутбук, и я начала писать. Мы пили ровно столько, чтобы сохранить игривое настроение, но не озлобиться. Однажды мы сели без всякого багажа на дневной поезд в Париж, поужинали там при свечах, а потом оправились потанцевать на площади Бастилии и успели на первый поезд обратно, прихватив бутылку шампанского и тщетно пытаясь вспомнить, откуда она у нас взялась. Когда Фредди приехал из Лондона на «додж-вайпере» – ну как он мог не приехать в гости, – то едва лишь взглянул на нас, выйдя из машины, и восторженно завопил.

Мы сидели втроем под оливковыми деревьями. Фредди соскучился по нам. Он тратил слишком много денег и слишком мало работал.

– Это все из-за тебя, Эдвард, – посетовал он. – Нужно, чтобы ты на меня повлиял.

– Но он приезжает в Лондон раз в две-три недели, – возразила я.

– Ага, и при этом работает по двадцать четыре часа в сутки, – пожаловался Фредди.

– Ты несколько преувеличиваешь, – попытался оправдаться Эдвард.

– Расскажи лучше, как ты доехал, – попросила я.

– Для этого потребуется не один день.

– Так нам торопиться некуда, у тебя же есть целая неделя.

– Я влюбился в Сансер, – заявил Фредди.

– Сколько же ты там пробыл?

– Часа три? – предположил Эдвард.

– Двенадцать, – ответил Фредди. – И учтите, что я остановился только попробовать местного вина.

Эдвард перехватил мой взгляд. Фредди смотрел на нас и улыбался:

– Охренеть! Вы похожи на тех ребят из фильма. Помнишь, Эдвард? Того самого, который мадам Ллойд ставила нам на французском.

– «Bonjour Tristesse»[10], – подсказал Эдвард. – С Джин Сиберг.

– Господи, Джин Сиберг.

– Exactement[11], – подтвердил Эдвард. – Мы принимаем у себя только приятных или веселых гостей.

– Тогда вы попали в яблочко.

Фредди расстегнул последние две пуговицы на рубашке, откинулся на спинку стула и проговорил:

– Как бы я ни хотел вашего возвращения, но пойму, если вы решите тут остаться.

– Я бы осталась здесь навсегда, – призналась я, не в силах смотреть в глаза