Над темной водой - Алексей Викторович Макеев

с одной дамой. Которую, насколько я припоминаю, звали Еленой… Вот ведь память! Снова фамилию забыл. Но она у меня записана была. Да, точно, записана! Посмотрите в книжечке, — слабо махнул он рукой в сторону тумбочки. — Кажется, на букву «эр» ее фамилия.

Гурову пришлось вернуться и достать записную книжку Штукатурова, чтобы найти в ней нужную ему фамилию.

— У вас тут две Елены с фамилией на букву «эр», — заметил он. — Некая Елена Ромберг и Елена Рен… Фамилия неразборчиво записана.

— Это Ренизова. Точно, она, — кивнул Штукатуров. — Но сразу скажу, что на тот момент она была не замужем и могла сменить фамилию.

— Так вы с ней не встречались и не разговаривали? — уточнил Лев Иванович.

— Нет. Не получилось встретиться. Да, собственно, я тогда уже и не сильно стремился ее найти. К тому времени я был занят оформлением частного сыскного агентства. Мне было не до того. А потом я нашел Рябцевых, и нужда в других свидетелях отпала, — объяснил Штукатуров. Он немного помолчал и продолжил: — Понимаете, если бы я вел тогда это дело официально, то, конечно же, довел бы его до конца и нашел бы всех, кто мог помочь мне восстановить справедливость. Но выступать в одиночку против коррупции и криминала… У меня семья, которую мне надо было кормить. Жена тогда сильно болела, и мне одному надо было заботиться о сыновьях. Дать им возможность учиться, встать на ноги…

— Да, я вас понимаю, — сказал Лев Иванович.

Еще раз извинившись и пожелав Штукатурову выздоровления, он быстро вышел из комнаты.

— Вы его совсем измучили своими вопросами, — недовольно укорила Гурова Алина, заглянув в комнату тестя. — Едва вы вышли, он сразу уснул.

— Вы уж извините, — вздохнул Лев Иванович. — Но иначе было никак. Не буду оправдываться и говорить, что, мол, у меня такая работа. А скажу, что благодаря этой беседе у меня теперь есть шанс найти настоящего убийцу, который уже много лет скрывается от правосудия.

Глава 13

Оказавшись на улице, Лев Иванович не торопился идти к машине. У подъезда стояла лавочка, и он сел на нее, чтобы привести в порядок не только свои мысли, но и чувства. Не каждый день он сталкивался с людьми, которые были смертельно больны и которым оставалось не так уж и много времени жить на этом свете. Гуров, как и все, осознавал, что человек не властен над своей жизнью и смерть может наступить в любой момент. Но одно дело — ожидать, допустим, что тебя внезапно собьет чей-то автомобиль или на тебя в темноте улиц нападет маньяк-убийца. Умереть именно такой смертью у всякого нормального человека шансов не так и много. Совсем другие ощущения возникают у человека, который медленно, день за днем, источая в болезни свои силы и дух, знает о неизбежности медленно приближающегося конца. Но пока этот конец не наступил, в человеке все еще живет надежда. Надежда на чудо, на чудесное выздоровление. Наверно, и Штукатуров надеется на это. Что ж, это в любом случае больше, чем ничего. Надежда — первейшая помощница человека.

Впрочем, страха перед неизбежностью смерти в глазах Штукатурова Лев Иванович не заметил. Была усталость от боли, это да. Возможно — сожаление, что не успел что-то важное сделать в жизни. Может, что-то еще… Но — никак не страх. Невольно Гуров задумался. Но не о том, что ему еще предстоит сделать сегодня. Что он будет делать дальше, Лев Иванович знал четко. Годы работы оперативником выработали в нем чуть ли не автоматическое умение принимать те решения и делать те шаги, которые бы привели его к нужному финалу. Мысли Гурова были о Штукатурове и таких вот преданных своему делу оперативниках, которые, даже стоя на краю могилы, помнят о своем долге перед другими людьми. О долге справедливости наказания виновного и оправдания невинового в преступлении человека.

— Кхм. Я извиняюсь…

Лев Иванович оглянулся. Возле него стоял какой-то небритый и неухоженный тип с пропитым и опухшим лицом.

— У вас закурить не найдется? — поинтересовался тип.

— Я не курю, — ответил Гуров и встал.

Видимо, в планы маргинала не входило столь быстро потерять в лице Гурова источник предполагаемого дохода, поэтому он, снова кашлянув, попросил:

— А на курево денег не одолжите? Вы в этом подъезде живете? — кивнул он в сторону входной двери.

— Нет, я не в этом доме живу. А вы? — в свою очередь поинтересовался Гуров.

— Я-то? — озадачился тип. — Можно сказать, что в этом доме, — осклабился он, показав Льву Ивановичу гнилые, с темным налетом много курящего человека зубы. — Так что — не одолжите сотню? Я бы вам занес через неделю. Только скажите куда. Туда и принесу. Будьте спокойны. Меня тут все дворники знают. Они скажут, что Липа никогда не врет. Сказал, что вернет деньги, — значит, вернет.

— Липа, — недоуменно покачал головой Гуров и достал из кармана кошелек. Он протянул маргиналу двухсотенную и сказал: — Можешь не отдавать. Далеко ехать придется.

— Липатов моя фамилия, — снова улыбнулся бомж и, кивнув головой в знак благодарности, принял купюру. — Премного благодарен, — поблагодарил он и добавил: — Мне без разницы, далеко или рядом живете. Если надо отдать, то только адрес скажите.

— Я же сказал — не надо, — ответил Лев Иванович и хотел было идти к машине, но что-то вдруг его остановило. — Послушайте, Липатов, — обратился он к маргиналу. — Вы не могли бы мне оказать одну услугу?

— Всегда пожалуйста, но за определенную плату. Эта, — он повертел в руках двухсотрублевку, — не в счет. Ее я у вас занял, и не виноват, что вы не хотите, чтобы я ее вам возвращал. Так что мухи отдельно, а котлеты отдельно. Договорились?

— Договорились, — рассмеялся Гуров. — А просьба у меня к вам такая. Если вам нет разницы, куда ехать и чем заняться, то будьте любезны поехать сейчас со мной в Нахабино.

— Зачем это еще? — подозрительно покосился на него бомж Липатов и отступил на всякий случай на несколько шагов. — Я такими делами не занимаюсь, — добавил он и снова отступил.

— Какими такими делами? — не понял его Лев Иванович.

— Ты, случайно, не того? Не голубой? Или, может, какой садомазо? — осторожно поинтересовался бомж.

— Тьфу ты, — рассмеялся Гуров. — Нет, я ни то ни другое, — заверил он бомжа и, достав удостоверение, показал его Липатову.

Тот, чуть прищурившись — видимо, был близорук, — шевеля губами, прочел, что в нем написано, и усмехнулся.

— Теперь ясно. А то мало ли чего. Всякое бывает. Только вот я даже и не знаю, стоит ли мне с вами теперь вообще