Уж на красной сковородке - Валерий Георгиевич Шарапов

Хоронили видного ученого в два часа пополудни следующего дня. О причине смерти сообщали скупо: внезапная остановка сердца. Действительно, куда уж внезапнее… Гроб с телом, вопреки традициям, в квартире не выставляли. Перед погрузкой в автобус широкой публике также не демонстрировали. Крышку сняли лишь у раскопанной могилы, где и проходила процедура прощания. Проститься с Полозовым выразили желание не менее двухсот человек! Подъезжали и уезжали машины, подходили люди. Все протекало на уровне — венки, оркестр. Были люди из горкома партии, из горисполкома, из районного Совета народных депутатов. Прибыла целая делегация из Сибирского отделения Академии наук.

Седовласый представительный мужчина — видимо, директор института — негромким взволнованным голосом говорил прочувственную речь. Плакала супруга Иннокентия Родионовича. Жалась к матери бледная, как призрак, дочь. Страшную новость ей сообщили поздно, и она лишь два часа назад прибыла из аэропорта Толмачево.

Безутешную вдову поддерживал под локоть первый секретарь Советского райкома партии товарищ Ячменев. Невольно закрадывалась мысль: объяви народу, что товарищ Полозов работал на разведку капиталистической страны, много ли людей останется у могилы? Родным пришлось бы прозябать в одиночестве. Поступали правильно: вину товарища Полозова пока ничто не подтверждало.

Сотрудников Комитета на мероприятии было, мягко говоря, много. Они сливались с толпой, делали скорбные лица. Никому не приходило в голову спрашивать: «Кто вы, товарищ?» Иннокентия Родионовича знали многие. Имелся лишь весьма приблизительный портрет преступника. Ориентировались на комплекцию, рост. Подозрительных вели. Если граждане ни с кем не общались, отмечались у гроба и уходили, за ними тут же пристраивался хвост. За пределами кладбища выясняли личность. Работали тактично, людям не хамили, глаза не мозолили.

Усиливалось ощущение безнадежности. Кто сказал, что Зубов дурак? Зачем ему лезть прямо к гробу? Трудно представить, что в нем лежал кто-то другой. Чтобы близкие родственники, важные лица из городского руководства пошли на спектакль, предложенный КГБ? Маловероятно.

— Бесполезно, товарищ майор, — расстроенно шептал Тимаков. Парня снедали те же невеселые мысли. — Не пойдет он к могиле, не полный же дурак. Покрутится на галерке и свалит.

Оставался слабый шанс, что этого упыря схватят именно на галерке.

Погода портилась. Ветер подогнал облака, заморосил мелкий дождик. У раскопанной могилы ничего не менялось. Сменился лишь оратор, говорил взволнованно, с пронзительными нотками. Советская наука, без всякого сомнения, понесла тяжелую, невосполнимую утрату. Мать и дочь не замечали дождя. Остальные вроде тоже. Только некоторые вдруг начали беспокойно поводить плечами, кто-то украдкой посмотрел на часы.

Мужчина во «втором эшелоне» что-то прошептал на ухо спутнице. Неуместная ухмылка пробежала по женским губам: правда, дорогой, дождь в дорогу — хорошая примета…

Подъехала белоснежная «Волга», высадила прилично одетую троицу. Те сделали приличествующие мины и отправились к могиле. Выступающий в авангарде держал огромную связку гвоздик. Дела задержали ответственных товарищей.

Полозова хоронили на центральной аллее кладбища — видимо, держали «козырные» места для важных товарищей. Желтели березки, неспешно и торжественно облетала листва с тополей и кленов. Многие могилки были неухоженны, другие, наоборот, вычищали и благоустраивали.

Пожилая женщина маленькими граблями собирала листву вокруг могилки, аккуратно убирала в картофельный мешок. Фото на памятнике принадлежало молодому улыбчивому человеку. Видимо, сыну. Смерть не разбиралась, кто молодой, кто старый. В стороне, под пологом позолоченной березки, пожилой мужчина в фуфайке возился с другой могилой. Крохотный участок по уши зарос травой. Он ползал на коленях, орудовал тяпкой с укороченной рукояткой, часто делал паузу, присаживался на кустарно сбитую лавочку. Двое молодых людей ломали за кустами сухие ветки, оттаскивали их к мусорным контейнерам, с любопытством косились на протекающую неподалеку церемонию.

Торжественно заиграл оркестр. Заплакала навзрыд миловидная вдова. Испуганно прижалась к ней дочь. Землекопы закрыли крышку, стали подтаскивать гроб к могиле. Ответственный товарищ придержал за локоть вдову, она готова была упасть. Домовину на ремнях опустили в яму. Замелькали лопаты.

Продолжал моросить колючий дождик. Пожилая мать, лишившаяся сына, мокрой тряпкой вытирала памятник. Мужчина в фуфайке сделал перерыв, украдкой огляделся, извлек из тряпичной сумки чекушку водки, сделал глоток, закупорил горлышко. Стал рыться в пачке «Беломорканала», отыскивая целую папиросу.

Перекуривали у аллеи молодые люди, уставшие бегать на мусорку. Землекопы зарыли могилу, сформировали холмик — временное надгробие. На горку прибитой лопатами земли посыпались многочисленные венки. И тоже появилась водка — универсальный русский напиток. Разливали по стаканчикам, выпивали. Женщины доставали печенье, конфеты. Кто-то уходил — далеко не все собирались на поминки. Задавленный делами партийный секретарь сердечно прощался с вдовой. Его помощник стыдливо поглядывал на часы.

Внезапно напрягся Тимаков. Это не ускользнуло от внимания. Майор проследил за его взглядом. Пожилая особа закончила протирку памятника, смотрела на него пустыми глазами. Ее не волновало, что происходит в пятидесяти метрах. Молодежь хрустела валежником в низине, вытаскивала какой-то металлический хлам. Под березкой было спокойно. Пенсионер куда-то пропал.

Желчь подошла к горлу. Офицеры переглянулись. Ну и что такого? Закончил человек свою работу, ушел. Или в туалет приспичило — дощатые «скворечники» были разбросаны по всему кладбищу.

Не сговариваясь, стали смещаться в данном направлении, протискивались по узким проходам между оградками. Потянулись от могилы к аллее — приходилось лавировать между жующей публикой. Кто-то искренне переживал — женщина средних лет вытирала слезы. Многие удивленно поглядывали на спешащих мужчин. И было с чего спешить!

Участок за примитивной оградкой остался неубранным. Часть травы была прополота. Валялась тяпка с короткой ручкой, тряпичные садовые перчатки. Памятник принадлежал какой-то старушке, скончавшейся пятнадцать лет назад в возрасте девяноста одного года. Фото на памятнике из жести почти не сохранилось. На лавочке стояла ополовиненная чекушка. Субъекта в фуфайке нигде не было. Настороженно поглядывал с аллеи майор Лапшин.

— Да нет, — неуверенно произнес Верест. — Чтобы вот так, нагло, прямо у нас под носом…

— В самом деле, товарищ майор, — согласился Тимаков. — Но проверить было бы неплохо…

Поколебавшись, он взял двумя пальцами за горлышко чекушку, понюхал, соорудив предварительно брезгливую мину. Тимаков был «неправильный» русский, водку презирал всеми фибрами души. Но брезгливая гримаса сменилась удивленной.

— Это, кажется, вода, товарищ майор…

Креститься надо, когда кажется! Верест отобрал у парня бутылку, понюхал. Обычная водопроводная вода с умеренным содержанием хлорки. Да вашу же мать! Он бросил бутылку в траву, перескочил через оградку. Сразу подобрался майор Лапшин, выразил глубокую обеспокоенность.

— Где мужик в фуфайке? — зашипел Верест. — Он ковырялся вон у той могилки…

По лицу майора было понятно, что его застали врасплох. Ну копался мужик в годах, так кто же на него смотрел? Не было смысла обвинять других, коли сам такой!

Майор чертыхнулся, начал делать резкие движения.