Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

Как объяснил все такой же невозмутимый психиатр, в одну из таких бессонных ночей измученную Элен все-таки сморил сон. Буквально на минуту, но этого было достаточно. Привязанная к постели Джулия, забившись в очередном приступе, металась так сильно, что в итоге опрокинула кровать вместе с собою, перевернула ее словно лодку, оказавшись погребенной под нею, что привело к серьезным травмам. Ужаснувшись последствиям, доктор Ройлотт принял решение прикрепить кровать к полу в надежде, что оторвать ее вместе с половыми досками беснующейся не хватит сил. Следует отметить, что в то время, пока публика отдавалась стонам, всхлипываниям и мрачному молчанию, лицо мистера Файнда по шкале торжества выдавало те же максимальные баллы, что и лицо его визави на прошлом заседании. Непостижимо, как он сумел отыскать доктора Джонсона в толпе лондонских психиатров, однако, так или иначе, счет сравнялся. Хитроумный адвокат мистера Ройлотта хоть и смирился с фактом, так странно вышедшим на передний план, тем не менее сумел доказать превратность его толкования автором «Пестрой ленты» и тем самым отстоять репутацию дяди своего клиента. Не убийца, не факир-отравитель, но заботливый отчим, получше многих отцов – вот кем предстал доктор Гримсби Ройлотт перед ошеломленным залом суда. Надолго ли?»

Помимо этого странного во всех смыслах эпизода все газетные репортажи описывали выступление свидетеля, долгожданного для всех, но особенно для меня. Да, да! Это случилось! Явление Персиваля Армитеджа! По счастью, фотографы по крайней мере, вчера не случайно съели свой хлеб, так что снимки Армитеджа крупным планом заполнили первые страницы всех известных мне изданий. Да и неизвестных, уверен, тоже.

Я жадно всматривался в его лицо. Так и есть! Одновременно меня охватили и ликование и любопытство. Определенно, это он, тот наш гость, с которого начались все беды. Только поразительно, как изменилось выражение его лица. Он вовсе не выглядел раскисшим, как когда-то, при том что давал показания под присягой и строгим взором его светлости. Что же насчет моего ликования, то оно объяснялось победой над Холмсом в нашем порядком затянувшемся споре. Элен не изменила своих планов, ее тогдашний жених, как я и уверял Холмса, без лишних затруднений преобразовался в ее мужа. Кстати, я вспомнил еще кое-что. А именно, что при нас Элен действительно называла его Перси. Но как теперь будет выкручиваться Холмс, лишь бы не признавать, что я оказался прав?! За все время нашего знакомства я убедился, что едва ли не единственной серьезной слабостью моего друга является неумение признавать ошибки. Неужели он и теперь будет настаивать, что этот Перси в тот день назвал себя каким-нибудь Фитцпатриком?

Своими показаниями Армитедж произвел, пожалуй, еще большую сенсацию, чем предшествующий ему психиатр. Они оказались столь удивительными, что даже самые доверчивые газеты восприняли их с величайшей осторожностью. Вот как отозвался на это «Тауэрский гуляка».

«История, которую Персиваль Армитедж поведал в суде, повергла присутствующих в оцепенение. До такой степени, что битый час, пока длился его рассказ, никто из юристов при их болтливости и петушином норове ни разу не попытался вставить хотя бы слово. Зато потом вопросы посыпались градом. В том числе и насчет причин, побудивших Армитеджа столь неожиданным образом дополнить доселе скудные данные о жизни сестер Стоунер со своим отчимом. Напомним, что еще недавно они ограничивались воспоминаниями жениха Джулии Стоунер, внесшими наряду с показаниями мистера Холмса посильный вклад в укрепление репутации сочинения мистера Дойла. Но с тех пор усилиями адвоката мистера Ройлотта многое изменилось. В понедельник сторона истца буквально изорвала «Пеструю ленту» на ленточки и лоскуты, подвергнув критике едва ли не все эпизоды, составившие такую привлекательность сюжета. В результате натурного эксперимента со змеей, увенчавшей человеческую голову, и вооруженным плетью небезызвестным сыщиком к явному разочарованию публики сомнительный вид приобрел даже эффектный и убедительный до того дня способ отлова и перемещения пресмыкающегося в ящик.

Отдельного внимания удостоилась странная предсмертная фраза Джулии Стоунер о пестрой то ли банде, то ли ленте. По мнению мистера Файнда от того, была ли такая фраза действительно произнесена или нет, зависит лишь степень доверия к той или иной падчерице, но никак не к их отчиму и его безобидной змее. Из намеков адвоката сложилось впечатление, что именно последняя в этом списке своим поведением заслуживает наибольшего доверия и уважения, поскольку по природе своей неспособна ни на какие инсинуации, измышления, притворство и т. п.

«Змея неспособна отзываться на свист, в отличие от людей», – заявил он, благодаря чему выражение «отзываться на свист» приобрело смысл неоправданного доверия сомнительной информации. И продолжил, поглядывая недобро в сторону мистера Холмса, что самое ужасное, когда такой свист раздается не в спальне девицы, а в суде. Причем посреди дня.

Разумеется, противоположная сторона должна была предпринять ответные меры. Поэтому спустя три дня мы имели неподдельное и мало с чем сравнимое удовольствие лицезреть выступление Персиваля Армитеджа.

Поскольку его рассказ относится к жанру душещипательных историй, по ходу своего повествования он в изрядной степени прибегал к приемам, усиливающим драматический эффект – громко шмыгал носом, пытаясь втянуть им стекающие по щекам слезы, так что с подоконников отзывались трепетом бугенвиллии его светлости, бесконечно подносил платок к глазам и так же бесконечно издевался над психикой сердобольных слушателей, раз за разом повторяя самые душераздирающие места.

Дабы не засорять наши полосы этим образчиком сомнительного красноречия, передадим своими словами суть того, что Армитедж по собственному признанию узнал когда-то от ныне покойной жены. Что тоже понятно, так как преподнести суду такое под видом запечатленного собственными глазами, надо полагать, никто бы не решился. Включая, миссис Армитедж, будь она жива сейчас. Естественно, истории подобного рода, как то сказки, легенды, мифы и прочие небылицы, имеют красноречивые названия. Так поступим и мы. Итак, наши славные читатели, на ваш суд выносится

«История Вечной Девочки и ее Пестренькой Ленточки»

Жили-были две девочки-близняшки. Элен и Джулия. Умница и… не то, чтобы дурочка. Нет, Джулию нельзя было назвать слабоумной. Это был очень нежный чувствительный ребенок. Но этот ребенок совсем не желал взрослеть. Годы шли, Элен набиралась ума, которого ей и так было не занимать, а Джулия все игралась в куклы. Еще в раннем детстве у нее случилось какое-то потрясение. Впоследствии Элен не смогла или не захотела открыться мужу до конца, но Армитедж понял так, что как-то это было связано с отцом сестер – генерал-майором Стоунером. То ли с ним случилось что-то ужасное, то ли сам он вел себя ужасно, или же совпало одно с другим, но в итоге Джулия замкнулась в своем детском мирке и не желала оттуда выбираться, из страха встретить за его пределами одни лишь беды. Шли годы. Смерть матери Элен приняла со стоическим спокойствием взрослой рассудительной девушки – слезами горю не поможешь, бессмысленные поступки были не свойственны ей органически. А Джулия оставалась Джулией. Она любила прибирать к своим заботливым рукам всякую живность: ухаживать за кашляющими птичками, хромыми жуками и перекособоченными стрекозами. Когда они уже жили в Сток-Моране, доме их отчима, у нее завелась небольшая змейка. И назвала ее Джулия Пестренькой Ленточкой, потому что змейка была вся в крапинку и любила обвивать ей руки и шею, словно лента. А еще потому так назвала, что змейка была подвижная и шаловливая, все норовила куда-то сбежать, уползти и еще как-нибудь весело нашкодить – настоящая хулиганка, одним словом, бандитка. «Моя бандитка-пеструшка», – так и звала ее Джулия нежно (словосочетание speckled band переводится двояко, как «пестрая лента» и как «пестрая банда» – Прим. ред.).

Элен такую нежную дружбу с пресмыкающимся находила несколько тревожным обстоятельством, все-таки Джулия наравне с нею в том же темпе приближалась к тридцатилетию. Но уж лучше так,