Холодный клинок - Валерий Георгиевич Шарапов

— Просто вспомните, — настаивал Барышников. — Прошло всего два дня, неужели не можете вспомнить?

— Мы были дома, — резче, чем хотелось бы, ответила женщина. — Смотрели телевизор, играли в лото. Детей у нас нет, поэтому мы вольны распоряжаться своим временем как пожелаем.

— И вы пожелали играть в лото, — Барышников задумчиво смотрел на женщину. — Ну, а в предыдущие выходные? Одиннадцатого и двенадцатого мая? Тоже в лото играли?

— Нет. Мы были в Севастополе. Муж взял отпуск на две недели, чтобы съездить к друзьям. Он служил на Черноморском флоте, там остались его сослуживцы. Они хотели вместе отметить День Победы. Разве это зазорно?

— И когда же вы вернулись?

— Уехали седьмого мая, а вернулись шестнадцатого. В понедельник он вышел на работу.

— Ездили на поезде? — этот вопрос задал Акимов и, услышав короткое «да», продолжил: — Билеты, случайно, не сохранились?

Не говоря ни слова, женщина прошла к секретеру, откинула дверку-стол и, достав из шкатулки картонные бланки с перфорацией, протянула их Акимову. Тот пробежал по ним глазами, поблагодарил женщину и вернул билеты. Переглянувшись с Барышниковым, он проговорил:

— Спасибо вам за содействие. Вы, кажется, спешили на работу? Не смеем вас задерживать.

— И это все? — растерялась женщина. — Может, вы объясните мне, что все это значит?

— Для вас это уже не важно, — заметил Барышников. — Не думаю, что нам когда-то доведется еще встретиться. Счастливой вам жизни, гражданочка.

Барышников вышел не прощаясь; за ним, кивнув супруге Потехина, последовал Акимов, а женщина так и осталась стоять посреди комнаты, провожая незваных гостей удивленным взглядом. Оказавшись на улице, Барышников смачно выругался.

— Вот ведь невезуха, — с досадой проговорил он. — И этот отпадает. Ведь с билетами все в порядке?

— В полном ажуре, — подтвердил Акимов. — Конечно, по этим билетам мог ехать кто угодно, там ведь не прописано ни имен, ни документов, чтобы подтвердить личность пассажира, но я уверен: если мы обратимся к коллегам Потехина в Севастополь, его присутствие в городе подтвердится.

— Согласен, у нашего подозреваемого железобетонное алиби, — согласился Барышников. — Придется все же отправить запрос севастопольским коллегам, но это скорее для проформы. И когда только введут правило писать на билетах имена-фамилии пассажиров? Насколько это облегчило бы нам с тобой жизнь. Только представь: берешь ты билет, а в нем и инициалы, и фамилия, и даже паспортные данные, все указано. И сразу понимаешь, что этим билетом никто, кроме указанного в нем лица, воспользоваться не может. Здорово, правда?

— А ты, капитан, оказывается, мечтатель, — протянул Акимов. — Вон как загнул: чтобы и фамилия ему, и паспорт. Ты еще дату рождения запроси, чтобы уж все до кучи.

— А что? Когда-нибудь так и будет, вот увидишь, — заверил Барышников. — А пока придется довольствоваться тем, что имеем.

— Так что, едем к последнему? — вздохнув, предложил Акимов.

— Думаю, выбора у нас нет, — согласился Барышников. — Если и с ним промашка, тогда и не знаю, что будем делать.

— Что делать, что делать? Все с начала начинать, — со знанием дела объявил Акимов.

— Типун тебе на язык, — замахал на него руками Барышников.

Вид у него при этом стал такой испуганный, что Акимов не выдержал и расхохотался. Глядя на напарника, не сдержал смеха и Барышников. Насмеявшись вдоволь, они сели в машину и поехали проверять последнюю зацепку.

Глава 10

Оперативники были во многом недалеки от истины, когда рисовали в воображении портрет подозреваемого и выстраивали свою версию случившегося. Только вот первопричина была куда трагичнее, чем они предполагали. Они не могли этого знать. На всем белом свете остался лишь один человек, владеющий правдой. И этим человеком был Павел Скворцов. Он сидел в охотничьем домике в подмосковном лесу, куда еще в детстве частенько ходил с отцом. Сидел и размышлял, как случилось, что он так далеко зашел.

Куда делся тот мальчик Паша, вышагивающий по лесным дорожкам, старающийся приноровиться к широкому шагу мужчины, с которого во всем желал брать пример? Что бы сказал ему сейчас тот мужчина, если бы ему довелось дожить до этого скорбного дня? Обнял бы он своего сына? Посмотрел бы ему в лицо? Или с отвращением отвернулся? Теперь уже этого не узнать, потому что и отец, и мать маленького мальчика Паши давно в могиле. Быть может, если бы они были живы, ничего этого не произошло бы. Скорее всего, он не смог бы осуществить задуманное, не посмел бы нанести им такую рану…

Но сделанного не воротишь, как не вернешь к жизни ту, ради которой пошел на преступление. Лиза… Что бы сказала ему она? Впрочем, к чему гадать, ведь ее нет уже десять лет. Собственно, будь это иначе, ни к чему были бы и те зверства, которые он совершил. Зверства! А ведь он и правда похож на зверя. Сколько он уже здесь, в этих лесах? Два, три дня? Сколько часов он бродит по лесам, забираясь все дальше в чащу. Идет, гонимый нечистой совестью и страхом перед неизбежным. А конец неизбежен, и дни его, Павла Скворцова, уже сочтены. Скоро, совсем скоро они выйдут на него или же он сам, устав от холода, голода и душевных терзаний, выйдет из чащи и бросится прямо в руки тех, кто поставит крест на его могиле.

Вода в походном котелке закипала, пристроенная в небольшой печке, сложенной заботливой рукой какого-то охотника. Здесь, в домике, напоминающем ему о счастливом, беззаботном детстве, было все, что нужно для того, чтобы переждать два-три дня непогоды. Котелок для приготовления каши или горячего питья. Полпачки ячневой крупы, пол-литровая банка, доверху наполненная солью, три коробка спичек и брикет прессованного чая. По старой охотничьей привычке те, кто попадал в этот дом, оставляли запасы для тех, кто придет после них. Охотничье братство живет по своим законам, и закон этот гласит: излишками поделись.

Конечно, подмосковные леса — это вам не таежные лесные массивы, где даже бывалому охотнику случается заблудиться. И все же охотники в Подмосковье так же чтут человеческую жизнь и заботятся о тех, кто может попасть в беду. Интересно, можно ли его считать человеком, попавшим в беду? Ведь он в беде, верно? Верно! Еще в какой беде! Он загнан в угол, и, как ни прискорбно это осознавать, в этот угол он загнал себя сам.

Он встал, нашарил на полке брикет чая и, отломив солидный кусок, бросил его в кипяток. По комнате сразу разнесся аромат чайных листьев. Помешав варево, он снял котелок с огня, налил чай в алюминиевую кружку и присел с