Холодный клинок - Валерий Георгиевич Шарапов

Естественно, в том месте, где водитель высадил Скворцова, оперативники никого не нашли. Пришлось им возвращаться в отдел несолоно хлебавши. Доложив обстановку подполковнику Устинову, оперативники добились у него разрешения установить у дома Скворцова наружное наблюдение и сами двое суток по очереди караулили подозреваемого. В квартиру Скворцов не вернулся, как не появился и в электромеханическом цеху завода «Компрессор», где работал разнорабочим. Тогда оперативники поняли, что потеряли Скворцова основательно.

К концу вторых суток оперативники получили ордер на обыск квартиры Скворцова и там нашли неопровержимые доказательства его причастности ко всем трем убийствам. Это казалось странным и нелогичным, но Скворцов не избавился от кортика, которым истязал Егорова и Рогозину. Их кровь обнаружили и на плохо промытом лезвии, и на рукоятке кортика. Кроме того, оперативники нашли в записной книжке имена Зинаиды Инихиной, Натальи Рогозиной и Станислава Егорова. Возле каждой из фамилий Скворцов поставил жирный крест, и не чем-нибудь, а собственной кровью. В дальнем углу шкафа Барышников обнаружил ученическую тетрадь в коленкоровой обложке, какие в быту называли общими. Тетрадь оказалась дневником Павла Скворцова, в котором он излагал свои мысли и чувства, включая события тех дней, когда совершил убийства. Забрав улики в отдел, оперативники в очередной раз отправились на доклад к Устинову.

Посоветовавшись с подполковником, следователь Даниличев, не дожидаясь истечения положенных в таких случаях трех суток, объявил Скворцова в розыск. Телеграф во всех отделениях милиции города Москвы и Подмосковья буквально накалился от объема передаваемой информации. Дежурные части во всех уголках столицы принимали телеграфные сообщения, старательно записывали приметы разыскиваемого и тут же передавали дальше. Курьерская служба за сутки объехала все отделения, развозя спецпакеты со снимками Скворцова. После посещения квартиры у оперативников на руках был вполне приличный снимок Скворцова, им они и воспользовались. Фотолаборатория милицейского подразделения Хамовников работала по двенадцать часов, изготавливая необходимое количество копий.

Милицейские патрули, члены добровольной народной дружины, участковые уполномоченные и партийные активисты крупных организаций, расположенных в Октябрьском районе Москвы, за сутки оклеили весь город листовками с изображением подозреваемого и просьбой к жителям города обратиться в ближайший отдел милиции, если вдруг кто-то из них увидит беглеца или узнает, где тот прячется.

Два дня телефоны в дежурных частях захлебывались переливчатыми трелями, но ни одного стоящего звонка не поступило. А на третий день в отделение Хамовников вошел седовласый старичок, велел всем называть его дядькой Савелием и поинтересовался, кто из милиционеров разыскивает беглеца. Его сразу провели к капитану Барышникову. В кабинете оперативников Савелий вдруг оробел.

— Это, значит, тута вы преступников держите? — неловко присев на краешек стула, предложенного Барышниковым, полюбопытствовал он.

— Нет, дедуля, здесь мы преступников не держим, — пряча улыбку, заверил Барышников. — Для этих целей у нас есть специальные комнаты в подвальном помещении.

— В подвале, значит? Ну, ну, — дядька Савелий поежился. — И его, значит, в подвале запрете?

— Кого — его? — уточнил Барышников.

— Да парнишку этого, беглеца, — пояснил дядька Савелий.

— Чтобы его в подвал засадить, его для начала найти нужно, — резонно заметил старлей Акимов.

— Так чего его искать-то, когда он вон… в лесу сидит, — выдал дядька Савелий.

— В каком лесу, дедуля? — не особо доверяя зрению и памяти старика, улыбнулся Барышников.

— Я тебе не дедуля, — обиделся старик. — Я дядька Савелий и прошу обращаться ко мне почтительно. А тот лес, который вам нужен, в Орехово-Зуево. Всем известно, что там лучшие охотничьи угодья, если собираешься поохотиться на вальдшнепа.

— Далековато забрались, дядька Савелий, — сделав вычисления, заметил Барышников. — И что же, вы в Москву специально за этим приехали?

— А то как же, — согласился дядька Савелий. — Вчерась к дочери наведывался, с правнучками понянчиться, вечером домой на пригородном поехал. Там на вокзале вашу бумажонку и увидел. Посмотрел и забыл, мало ли в вашей малахольной Москве преступников водится. Уехал домой, значит, а утром пошел угодья обходить. Я в Орехово-Зуевских лесах егерствую, если вам еще неизвестно. Так вот, обходил я, значитца, угодья, и возле старой землянки его и приметил.

Барышников порылся в бумагах, устилающих рабочий стол, выудил из кипы бумаг снимок Скворцова и, поднеся поближе к лицу старика, спросил:

— Про этого парнишку разговор идет?

— Ты мне, мил человек, бумажонкой своей в морду не тычь, — старик отвел руку капитана от своего лица. — Зрение у меня что надо, с пятидесяти метров в двухкопеечную монету из двустволки попадаю. И память, заметь, отменная, особенно на лица. Раз увижу, уже не забуду.

— Ладно, с анатомическими особенностями вашего организма мы ознакомились, — проговорил Барышников, возвращая снимок на место. — Теперь поговорим о том, при каких обстоятельствах вы видели подозреваемого.

— При обстоятельствах? — дядька Савелий нахмурился, пытаясь перевести витиеватую речь капитана на простой язык деревенских жителей. — Это, значитца, что он делал, верно?

— Верно. Что делал он, и что в этот момент делали вы, — вежливо пояснил Акимов, вступая в разговор.

— Так я ж говорю: угодья осматривал, — дядька Савелий осуждающе покачал головой. — Вот ведь правду говорят: кто с первого раза не понял, тот и с тридцатого не поймет.

— А вы все же повторите, — попросил Акимов. — Сделайте снисхождение и не спеша все расскажите. Глядишь, и до нас дойдет.

— Ну, ладно, сделаю это ваше схождение, — коверкая сложное слово, смилостивился дядька Савелий и начал рассказ издалека: — В моей работе лениться нельзя, это вам не за столом писульки кропать. Хороший егерь ни на день свои угодья без присмотра не оставляет. Мы, егеря, за всем следим: кормушки по лесу понатыкать, чтобы зверям было чем поживиться, подсчитать, сколько в новом сезоне зверья ожидать, чтобы потом люди поумнее нас эти, как их там, квоты на отстрел определили. Если в лесу больные или чересчур борзые звери завелись — будь готов к отстрелу. Хижины егерские, по-умному кордоны, значитца, в порядке содержи, кормами их загрузи. Одним словом, работы невпроворот. Но больше всего забот у егеря в сезон охоты, особливо в весенний. У нас ведь как: всякому зверю, всякой птице свой сезон. Так закон гласит, и нарушать его никому не позволительно. А иные охотнички всё норовят в неурочное время свои пукалки расчехлить. Это я про ружья говорю.

— Мы поняли, — терпеливо заверил Акимов. — Продолжайте.

— Я и продолжаю. — Дядька Савелий поправил брючину, одернул полы пиджака, хоть в этом и не было необходимости, и продолжил: — Сейчас, значитца, у нас сезон вальдшнепа. Это птица такая хитрая. Днем по лесным чащам скрывается, а кормится в сумерках либо на рассвете, поближе к водице