Другие американцы - Лайла Лалами

– Эй-Джей, милый, – сказала она, – я не могу найти ключи.

Но Эй-Джей не слышал ее, он смотрел на меня. Он отошел от них и пересек коридор.

– Нора, – окликнул он.

Джереми

– И что ты ему сказала? – спросил я.

Облокотившись на столешницу, я смотрел, как Нора помешивает рагу в кастрюле. При каждом повороте деревянной ложки три серебряных браслета позвякивали на ее запястье. Она была в той же одежде, в которой ходила сегодня утром в суд: белая блузка и серые брюки. Волосы собраны в пучок на затылке. Совершенно другой образ. Такая официальная. Даже строгая. Я хотел отвезти ее куда-нибудь поужинать, но она сказала, что у нее нет настроения, и предложила мне поужинать у нее в домике.

– Ничего, – ответила Нора, – я просто стояла и таращилась на него, как идиотка. Я буквально окаменела. Помнишь, каким был Эй-Джей?

И она рассказала, как он нарисовал синим маркером грубое слово на ее шкафчике. Директор заставил его смыть ругательство и извиниться, но от занятий не отстранил: в те выходные школьная команда участвовала в соревнованиях по борьбе.

Странно, что я совершенно не помнил этого происшествия; это случилось в тот год, когда умерла мама, и все, что тогда происходило в школе, слилось для меня в одно мутное пятно. Воспоминания о Норе сохранились из более позднего времени. Такие маленькие бриллианты, которые я прятал в тайной шкатулке: вот чуть задирается ее юбка, когда она садится за пианино на уроке музыки; вот она хохочет, запрокинув голову, вместе с Соней в кафе-мороженом; вот она стоит рядом со мной под зонтиком: волосы рассыпались по моей руке, мы ждем автобус, который отвезет нас на экскурсию в Биг-Бэр-Лейк.

– Он пропустил букву, – сказала Нора. – Даже не сумел правильно написать слово «чурка».

Это слово в Ираке я слышал почти каждый день. Черт, да я и сам его употреблял. За столом во время еды такие разговоры были обычным делом. Черный. Дух. Али-баба. Парень из моего взвода называл иракцев просто обезьянами и дикарями. Раньше я думал, если вообще думал об этом, что такое отношение – это одно из правил войны: мы должны расчеловечить врага, чтобы сражаться против него. Но теперь, когда я слушал ее рассказ, мне вдруг стало невероятно стыдно, и одновременно с этим во мне вспыхнул внутренний бунт. Нет, это не то же самое, я был уверен, что не похож на Эй-Джея.

– Жаль, что такое с тобой случилось, – сказал я, коснувшись царапины у нее на локте – след от нашей ночной прогулки.

– Помню, у нас были уроки по личной гигиене, – рассказывала Нора. – Учительница говорила о бородавках на гениталиях. И Эй-Джей вдруг сказал: «У моей мамы они появляются постоянно». Я просто охренела и повернулась к нему. Он показывал на уголок своего рта. «Вот тут», – сказал он. Я расхохоталась, не смогла удержаться. Я сказала: «Это не гениталии». После этого он возненавидел меня еще больше. А потом, через несколько дней после одиннадцатого сентября, он расписал мой шкафчик.

Неожиданно всплыло воспоминание.

– Меня он называл Джабба, – сказал я.

– Джабба?

– Джабба Хатт. Я был тогда толстым.

Даже теперь, много лет спустя, меня больно ранило это воспоминание. Я будто снова услышал голос Эй-Джея у себя за спиной на уроке алгебры. «Хо-хо-хо-хо, Джабба, Джабба».

– Как это гадко, – сказала Нора. Она выключила плиту и выложила на тарелку мясо, картофель и морковь.

– А ты есть не будешь?

– Я уже поела. Больше не хочу. – Она аккуратно полила мясо томатным соусом и поставила тарелку передо мной.

– Посидишь со мной?

Нора села напротив и смотрела, как я ем. У соуса был одновременно и знакомый, и необычный вкус. Я уловил в нем вкус паприки, а также тмина, петрушки и кинзы. Нежное мясо легко отделялось от костей.

– Потрясающе вкусно, – сказал я. – Отлично готовишь.

– Мне нравится твой оптимизм.

– Правда? – Я повернул ее руку и поцеловал ладонь.

– Это не я приготовила, – улыбнулась Нора. – Я не умею готовить. Во всяком случае, ничего такого сложного приготовить не могу. Это мама. Я пообедала с ней после слушания, и она дала мне еще еды с собой.

– Все равно очень вкусно.

Она взяла мою вилку и попробовала рагу.

– Потрясающе. Это ей надо было открыть ресторан, а не папе. – Она вернула мне вилку, подперла подбородок рукой и снова заговорила о судебном заседании. – До сих пор не могу поверить. Я просто онемела, а Эй-Джей все говорил, как он мне соболезнует и как ужасно, что произошел такой трагический несчастный случай. Так и сказал: «трагический»! А потом он протянул мне руку, и я пожала ее. Как ни в чем не бывало. Как будто он пришел в суд не для того, чтобы заплатить залог за своего отца. – Ее черные глаза смотрели пронзительно и вопрошающе. С этой прической – волосами, собранными в тугой пучок, – она вполне могла сойти за прокурора или адвоката. – А тем временем его папаша пытается представить все так, будто все это случайность. Вот так вот он случайно сбил человека, с которым враждовал много лет.

– Ты правда думаешь, что это убийство?

– Не сомневаюсь ни минуты. Нутром чую. А теперь его выпустили под залог. Он на свободе и может сделать это снова.

Образ Фиерро в Уэст-Вэлли внезапно всплыл в моей памяти. Он так спешил выйти из тюрьмы, что даже не пожал мне руки, прежде чем пройти сквозь двойные двери. Мне стало вдруг неуютно и нехорошо. Я вытер рот салфеткой.

– Но насчет Коулман ты был прав. Она – хороший коп.

Я быстро кивнул и понес тарелку к раковине, чтобы вымыть ее. Пока я ее вытирал, я разглядывал в окно задний двор. Шла третья неделя мая; дни становились длиннее. В кустах юкки под окном опьяневшие от нектара шмели упивались новыми цветами.

– Хочешь, прогуляемся? – спросил я.

– Конечно. Я только переоденусь сначала.

Вернулась она в синем сарафане и босоножках на плоской подошве. Все украшения исчезли, кроме ожерелья, которое подарил ей отец. Я подумал, что такой стиль подходит ей больше всего, и взял ее за руку. Мы прошли пару километров от домика до главной дороги. На рынке, на углу, мы купили свежего винограда и съели его на обратном пути. Прогуливавшийся с собакой пожилой мужчина коснулся полей шляпы в знак приветствия, когда проходил мимо. По другой стороне