Другие американцы - Лайла Лалами

Макс пригласил меня к себе в коттедж, хотел подарить мне экземпляр своей новой книги. Резиденция располагалась на территории в сорок два акра, там паслись лошади и олени, несколько дней я бродила по мощеным дорожкам, боялась с них сойти, чтобы не подцепить клеща, от которого можно заразиться болезнью Лайма. И все же в тот вечер я не пошла по дорожке, я срезала путь до студии Макса, пробежала к ней прямиком через зеленые поля. Я помню, как он открыл дверь, как я переступила порог, понимая, что произойдет дальше. Несколько месяцев подряд я никому не рассказывала о нашем романе и не позволяла себе думать о его жене. Я ждала и верила, что наша история начнется по-настоящему только после того, как он уйдет от нее и неприятные подробности забудутся.

Но этого не произошло. В марте он пришел ко мне домой с бутылкой шампанского и спортивной сумкой. Было довольно поздно, одиннадцатый час, я была в пижаме с карандашом и листком нотной бумаги в руках.

– Что-то случилось? – встревоженно спросила я. Я испугалась, что он пришел так поздно, и в то же время обрадовалась, понадеявшись, что он наконец решился на то, что давно обещал.

– Я только что получил стипендию Ланнана, – ответил он.

Это была его первая крупная стипендия после многих лет равнодушия со стороны грантовых фондов. Тогда он обзывал критиков, входивших в состав жюри, баранами и бездарными писаками, но теперь его глаза лучились счастьем, а глубокие морщины вокруг рта разгладились.

– Давай отпразднуем, – предложил он, зайдя в квартиру.

Марго, читавшая журнал на диване, прошаркала мимо нас к себе в спальню. Я достала бокалы для шампанского и смотрела, как Макс сражается с бутылкой. У него были очень темные волосы на руках, на правом запястье он носил старые механические часы – стекло треснуло, но время они показывали точно.

– Эвелин с Изабеллой сегодня вечером ушли в поход, – сказал он, – а Иэн ночует у друга.

– Значит, ты можешь остаться на ночь?

– Да, могу остаться на ночь.

Хлопнула пробка от шампанского, а Марго хлопнула дверью. Я отложила работу, пила шампанское и слушала Макса. Он собирался отправиться в путешествие по США и брать интервью у бывших участников «Всадников свободы»[46], тех, кто еще жив, он надеялся, что сможет использовать отдельные цитаты, чтобы составить историю их борьбы.

– Вроде того, что делает Светлана Алексиевич, только более правдиво, – сказал он.

Меня страшно раздражала эта его манера высмеивать других писателей, особенно женщин. Он даже не спросил, над чем я сейчас работаю. Вообще-то, за исключением того вечера, когда мы познакомились, он редко проявлял интерес к моей музыке. На следующее утро, когда я еще лежала в постели, а в голове пульсировало от начинающегося похмелья, он встал и начал собирать сумку. Он возвращался к жене, детям, к своим каждодневным обязанностям, а меня оставлял одну. Кем я была для него? И вдруг я поняла кем, так же ясно, как если бы он сам мне объяснил. Я была бутылкой шампанского, личным праздником. Я приподнялась на локте и сказала, что ему придется выбрать между мной и семьей.

Неделями я ждала от него весточки, ждала бы и дальше. Для меня оказалось полной неожиданностью то, что произошло между мной и Джереми в Джошуа-Три. Меня покорил пыл, с которым он заключил меня в объятья, растрогала нежность, звучавшая в его голосе. Меня ошеломило, что мое тело жаждало жить, цеплялось за жизнь, радовалось любому утешению, которое только могло найти, в то время как сердце тосковало по старому миру, такому, каким он был, когда в нем жил отец. Время, проведенное с Джереми, было настоящим утешением, часами, когда я не ссорилась с сестрой, не критиковала маму и не разочаровывалась в себе. С ним я могла просто быть самой собой, пусть даже совсем недолго. Он был взрослой версией того мальчика, которого я когда-то знала, мальчика доброго, веселого и отзывчивого, и все же я боялась, что за этой легкостью скрываются тревожные тайны.

Каждый раз, когда Джереми приходил ко мне в домик, он чинил в нем что-нибудь. Один раз он заменил фильтры в испарительном охладителе, в другой раз – перегоревшую лампочку над плитой. Одним утром я поймала его на том, что он разглядывает шаткие стулья вокруг обеденного стола.

– Не нужно ничего делать, – сказала я. – Я вряд ли тут буду долго жить.

Но он настаивал.

– Да это одна минута.

Мне начало казаться, что он пытается исправить какую-то свою ошибку, хотя я понятия не имею, какую именно. Мне не хочется знать. Я не хочу заводить серьезные отношения сейчас, в такое непростое время. Сейчас мне нужно сосредоточить все свои силы на деле моего отца.

– Хотите тост? – спросила Вероника. Она поставила передо мной омлет с сыром и снова долила мне чаю со льдом.

– Нет, спасибо.

– А свежее печенье?

– Все отлично, спасибо, – сказала я.

Потом, вспомнив кое-что, добавила:

– А та большая вывеска снаружи, она появилась утром того дня, когда погиб отец?

– Да.

– Наверняка, когда ее ставили, было много шума.

– Ну да.

– Бейкер не жаловался?

Вероника качнула головой, но ничего определенного не сказала, и я решила, что не стоит слишком давить на нее. Она отошла к другому концу стойки, где стояли сахарницы, ожидавшие, когда же их наконец наполнят. Я ковырялась в тарелке и через зеркало над стойкой наблюдала за другими посетителями. Когда-то я знала завсегдатаев нашей «Закусочной», по крайней мере узнавала их, но теперь в зале были одни незнакомцы. Двое рабочих в оранжевых жилетах закончили обедать и сидели, свесив руки и уставившись в окно. Молодая пара, муж и жена, достали из автомата миниатюрные баночки с джемом и построили из них пирамидку, чтобы развлечь своего малыша. Мужчина средних лет в бейсболке, с торчащей изо рта зубочисткой, читал газету. Его стакан опустел, но Марти этого не заметил. Я взяла кувшин с водой и подошла к столику, чтобы наполнить стакан.

После этого, не выпуская кувшина из рук, я оценивающим взглядом окинула ресторан. Стойка, которая несколько лет назад сияла новизной, сейчас тускло блестела от частого протирания. На виниловом полу у входа виднелась выбоина. Плинтус пошел трещинами. Краска на дальней стене, которая была когда-то красивого фисташкового цвета, местами пожелтела и облупилась за последние несколько лет. Описания в меню, вроде «яйца прямо с фермы», «бекон копченый на яблочной стружке», «помидоры с грядки», «хлеб от бабушки», давно вышли из моды. На спинке диванчика перед