Роковой саквояж - Елена Дорош

«Мсье, революции не нужны ученые!» — равнодушно возразил судья. Это возмутило меня. Россия не Франция, и якобинские принципы — скорее прерогатива революционеров. Не удивлюсь, если им ученые не будут нужны. Уж больно их методы дикарством попахивают.

— Что он ответил?

— Террор — не дикость, а высшая форма справедливости! Если Господь не отведет пулю, даст сему свершиться, значит, это и была его воля!

— Где ваш брат сейчас?

— Вмешиваться он не станет. Я предупредил, что в этом случае ничем помочь не смогу.

— Он в стране?

— На пути в Швейцарию.

Собравшись с силами, министр посмотрел Захару в глаза.

— Я знаю, ты меня понимаешь, как никто. Если есть хоть малейшая возможность его спасти, я это сделаю.

— Если мы сумеем предотвратить преступление, я не стану этому препятствовать.

— И ни один человек…

— Можете на меня положиться, Николай Алексеевич.

Он ни словом не обмолвился о Тане, но по глазам Маклакова видел: тот помнит об этом.

Последний акт

Последний акт

На рынке в этот день было особенно шумно и людно. В ожидании величественных торжеств костромичи старались запастись товарами на несколько дней вперед, подозревая, что потом будет не до этого. Троицкий двигался вдоль лавок, то и дело откликаясь на просьбы благословить то хлеб, то рыбу, то просто на день грядущий. Возле лотка с пирогами он внезапно заметил знакомую маленькую фигурку и оглянулся в поисках Богдана, однако мальчик был один. Засунув в рот леденец на палочке, он зачарованно смотрел на уложенные в ряд завитые кренделя и посыпанные сахаром рогалики.

Троицкий, подойдя, тронул его за рукав.

— С кем ты, мальчик?

Тот повернулся и открыл рот, уставившись на серебряный крест.

— Купить тебе рогалик?

Мальчик кивнул.

— Кто тебя сюда привел?

Ответить ребенок не успел.

Подняв глаза, Троицкий увидел перед собой Богдана. Правая рука была засунута в карман.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и Захар понял: стрелять Богдан не станет.

Троицкий сделал шаг вперед и тихо сказал в самое ухо:

— Я могу помочь. Скажи, чтобы пошел со мной.

Богдан молчал так долго, что казалось, нервы сдадут у обоих, а потом нагнулся к малышу и, погладив по голове, сказал:

— Иди с батюшкой, Тимоша. Он не обидит.

Мальчик доверчиво глянул на Троицкого и протянул руку.

Шагая прочь, Захар чувствовал спиной взгляд Богдана. То ли ненавидящий, то ли благодарный.

Через час он передал мальчика Грушке.

— Вот тебе докука. Воспитанник твой отныне. Зовут Тимофей, а по батюшке… Богданович. Отмой его хорошенько и осмотри. Вечером доложишь о его здоровье, поняла?

Ошарашенная Грушка, тараща на мальца глаза, молча кивнула.

— То-то же, — удовлетворенно констатировал отец Антоний.

Теперь не будет у нее времени за ним шпионить.

Днем того же дня взяли двоих: Силантия и Илью. Вечером с оружием в кармане — еще одного из группы.

Агенты с описанием террористов в кармане были во всех людных и не очень местах, полиция обшаривала подозрительные дома, жандармы заблокировали выезды.

В часовне на берегу Святого озера в трех верстах от Костромы уездная стража заметила подозрительного человека. Им оказался Богдан.

Сдаваться он не захотел, начал отстреливаться и был убит выстрелом из охотничьего ружья исправником Сидоровым.

Той же ночью в деревне Святое, что находится рядом с озером, сгорел дом. Причины пожара так и не выяснили, но местные утверждали, будто слышали сильный взрыв. Приехали пожарные, похвалили деревенских, что смогли потушить пожар своими силами, и вынесли из-под обломков дома тела двух мужчин.

Все эти новости Троицкий узнавал лично от полицмейстера, которому Маклаков, уезжая в Ярославль встречать императора, приказал докладывать обо всем его доверенному лицу.

За сутки до приезда августейшего семейства и двора судьба шестерых террористов была известна, но Савву найти так и не смогли.

Полицмейстер твердил, что тот давно сбежал из города, но Троицкий был уверен: Савва не бросит начатое.

— На что он надеется? — вопрошал полицмейстер, вытирая потную лысину. — Фанатики — самые бессмысленные божьи создания!

— Отнюдь. Фанатизм двигает миром, — задумчиво отвечал Троицкий, чувствуя, что его тревога растет.

Все это время он ночевал у Шиповых, полагая, что его пребывание в семействе Михиных крайне опасно для этих людей. По той же причине он не навещал Грушку. Впрочем, ни о ней, ни о ее подопечных он не беспокоился. Девчонка справилась бы и с более сложными случаями.

Не собирался он оставаться и в доме Дмитрия, но тот настоял.

— Захар Ильич, поверьте, вы только хуже сделаете, если уйдете. Я начну волноваться, еще выкину коленца какие-нибудь. Вы же этого не хотите?

Коленцев Дмитрия Троицкий определенно не хотел, тем более, что остальные Шиповы отправились навестить родных в Москву и вернуться обещали только после отбытия императора и свиты.

Вдвоем с Дмитрием они коротали тревожные ночи, придумывая, что предпринять для поисков Саввы, и не находя решения.

Троицкому казалось, что местоположение Саввы могут знать его сподвижники, но допросы ничего не дали. Более того, он видел, что полицейские проявляют все меньше рвения, не сомневаясь, что дело сделано, можно переключиться на более насущное: проверку приезжих, коих становилось больше уже не с каждым днем, а с каждым часом.

Выходя удрученным из полицейского управления, Троицкий постепенно терял надежду на помощь служителей правопорядка и полагал, что надеяться следует лишь на везение и Божью помощь.

Помощь свыше, однако, запаздывала.

Или же провидение решило помогать вовсе не ему.

Эта мысль мелькнула в голове как раз в тот момент, когда он остановился возле двери Шиповых и потянулся к звонку.

— Не поворачивайся и опусти руку, — тихо произнесли за спиной, и Троицкий едва не выдохнул облегченно.

Нашелся все-таки!

— Шаг назад и топай влево, — скомандовал Савва, ткнув в спину пистолетом. Подчинившись, Захар двинулся вдоль забора.

— Теперь сюда. Все. Стой.

Троицкий замер на месте. Они оказались в узком тупике между кирпичной стеной одного из корпусов Механического завода и ветхим забором полуразрушенного дома.

— Ну, вот и свиделись, — произнес Савва.

— Повернуться можно? — поинтересовался Троицкий. — А то ты меня видишь, а я тебя нет.

Он сам ни за что не позволил бы противнику повернуться. Ударил бы рукояткой пистолета по затылку и все. Но, как видно, у Саввы был свой резон. Он отступил на два шага.

— Хочешь посмотреть в глаза своей смерти? Ну, смотри.