Мы сотрем ваше прошлое - Анита Гамильтон

— Ладно, мелкая. Я сейчас задам один вопрос, а ты постарайся ответить без своей профессиональной привычки превращать человеческую катастрофу в акт выполненных работ. Он убил того, кто угрожал тебе?

Люси замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Ты вошла домой, сказала: «Генри убил человека» — и замолчала так, будто выбираешь между признанием в соучастии и просьбой передать соль. Я предположила, что перед убийством была еще какая-нибудь хрень. Судя по твоему голосу, угадала. Рассказывай.

Пришлось рассказать. Коротко. Маттео, кабинет, оружие, Генри между ней и пистолетом, утренняя газета. Без портов, банков и Моретти — все это уже не меняло главного.

Эл дослушала, затушила сигарету и некоторое время молчала.

— Значит, сначала он не дал тебя пристрелить, а потом убил человека, который пытался это сделать. Хреново. И не надо превращать убийство в букет роз только потому, что оно было ради тебя, но и не вырезай из истории ту часть, где этот ненормальный британец встал перед стволом. Обе вещи случились, жить теперь придется с обеими. Бесплатный анализ закончен; за более содержательный тебе придется платить психотерапевту.

Люси покрутила чашку в ладонях.

— Я уже поняла. И, прежде чем ты начнешь объяснять мне, что Генри одновременно может быть человеком, который меня защитил и хладнокровным убийцей, — мы с ним уже успели провести этот разговор в Роттердаме. Было неприятно, громко и без психотерапевта.

— Отлично. Значит, можем не обсуждать очевидное следующие три часа. У меня есть вопрос значительно важнее: ты переспала с ним до того, как узнала про труп, или после? Потому что первый вариант означает, что у моей внучки наконец появилась личная жизнь, а второй — что где-то в воспитании я допустила катастрофическую ошибку.

Люси чуть не выронила чашку.

— Откуда ты вообще знаешь, что мы переспали? Хотя нет, не отвечай. Я уже вижу по твоему лицу, что сейчас услышу что-нибудь ужасное.

— Потому что я слепая, а не идиотка. Ты с самого знакомства ходишь вокруг этого мужчины, как налоговая вокруг незадекларированного дохода, уехала с ним в Европу, вернулась среди ночи и за весь вечер еще ни разу не назвала его самодовольным британским ублюдком. Либо вы наконец занялись сексом, либо у тебя черепно-мозговая травма. Поскольку до кухни ты дошла самостоятельно и чашку нашла с первой попытки, я решила надеяться на лучшее.

Люси закрыла глаза и сосчитала до трех. Не помогло.

— До. Секс был до того, как я узнала про Маттео. Я была трезвая, прекрасно понимала, что делаю, сама этого хотела и не собираюсь обсуждать с собственной бабушкой ничего подробнее, поэтому даже не начинай.

Выражение лица Эл изменилось, и только теперь Люси поняла, что за шутками бабушка действительно ждала именно этого ответа.

— Вот теперь хорошо. Мне не нужны подробности, мелкая. Я хотела знать, что британец не воспользовался тобой после того, как тебя чуть не застрелили. Все остальное касается двух взрослых идиотов и, надеюсь, хотя бы одного средства контрацепции. Хотя общую оценку качества услуг я как человек, который с самого начала терпит эту вашу фиктивную помолвку, считаю вправе получить.

— Никакой оценки ты не получишь. Все было хорошо, очень хорошо, и на этом тема закрыта. Даже не пытайся вычислить по выражению моего лица, температуре воздуха или положению чашки на столе.

— Тогда будем считать, что ответ положительный. Когда секс плохой, женщины обычно значительно охотнее делятся подробностями. Хотя теперь мне интересно другое: что-нибудь сломали?

— Бабуль, ты обещала, что подробности тебе не нужны.

— Мне не нужны анатомические подробности. Имущественный ущерб — совершенно другая категория.

Люси помолчала, уже понимая, что совершает ошибку.

— Я порвала на нем сорочку.

Пауза оказалась настолько длинной, что появилась слабая надежда на человеческое милосердие.

— Дорогую? Хотя кого я спрашиваю. Это Генри Сноу. На нем даже носки наверняка имеют инвестиционный портфель.

Люси вспомнила пуговицы, разлетевшиеся по спальне, и собственные руки.

— Кажется, Бриони.

Эл медленно сняла очки, протерла их краем леопардового халата и снова водрузила на нос. Жест был совершенно бессмысленным, но выглядел так, будто ей понадобилось какое-то время, чтобы эмоционально справиться с масштабом ущерба.

— Значит, все-таки хорошо. Женщина не уничтожает Бриони из вежливости. Ладно, мелкая, снимаю все претензии. Сорочку спишем на производственные расходы, а британцу передай мои соболезнования.

Люси рассмеялась. По-настоящему, впервые с момента посадки. Кухня снова стала просто кухней: Эл курила, чай был слишком крепким, за окном шумел Квинс, и самым серьезным последствием поездки в Европу казалась уничтоженная дорогая сорочка.

— А теперь объясни мне одну вещь, — продолжила Эл. — Почему кольцо все еще на тебе? Только не надо снова рассказывать всю историю ваших отношений, я старая женщина и хочу дожить до утра.

Люси машинально посмотрела на руку.

— Не знаю. Собиралась снять. Потом поговорила с Генри и не сняла. Он впервые не пытался решить за меня, что мне делать дальше, и, кажется, действительно понял хотя бы часть того, что я пыталась до него донести.

— Тогда пока не снимай. Кольцо не присяга и не свидетельские показания, разберешься потом. Меня интересует только одно: понял ли твой британец наконец, что защищать тебя и распоряжаться тобой — не одно и то же?

Люси вспомнила Генри, стоявшего в нескольких шагах от нее посреди нарколаборатории и не решавшегося приблизиться без разрешения.

— Кажется, начинает.

— Вот когда научится полностью, тогда и поговорим о красивых мордах. Я, между прочим, очень хорошо разбираюсь в людях именно потому, что мне не приходится на них отвлекаться.

Люси снова улыбнулась, но ненадолго.

— А потом позвонил Макларен. И вот здесь начинается часть вечера, которая мне нравится еще меньше.

Эл тяжело вздохнула и потянулась за новой сигаретой.

— Конечно. А я уже испугалась, что вечер становится скучным. Давай рыжего полицейского. После секса, убийства и Бриони ему придется очень постараться, но я в него верю.

Про Макларена Люси рассказала еще короче. Несколько дней он пытался добраться до материалов на Генри и получал отказы. Вчера утром ему внезапно открыли почти весь федеральный архив, а вечером у трапа уже лежали подписанные ордера на обыски. Эл сначала спросила, действительно ли федеральное правительство хранит фотографии розового «Доджа», потому что хотела знать, на что уходят ее налоги, а потом перестала улыбаться.

— Подожди. Несколько дней его гоняют от двери к двери, утром внезапно дают дело, которого до этого не давали, а вечером люди уже едут обыскивать половину собственности Сноу? Даже для государства, которое умеет удивлять исключительно в худшую сторону, это бодрый темп.