Дух Офуми - Окамото Кидо

– А по какой причине ты желал его смерти?

– Из-за денег… из-за ничтожной суммы, – выдохнул тот.

И тогда он принялся рассказывать всё по порядку. Как и подозревали жильцы переулка, с Оцугой он был связан не первый год: еще с позапрошлой весны, всякий раз наезжая в Эдо, он спешил к ней и за праздничные дни спускал на женщину изрядную долю своего заработка. В этот раз, придя к ней после долгой разлуки, он не застал её дома и по роковой случайности убил дрессированного кота соседа.

– Милостью Оцуги меня тогда вроде как простили, – продолжал он свой печальный сказ. – Но на мне всё еще висел долг – четыре рё и один бу. А раздобыть такие деньги мне было решительно негде. Ни товарищи по ремеслу, ни земляки не могли помочь до самой весны. Я был в полном отчаянии. Тогда мне и пришла в голову безумная мысль: если заложить наряды Оцуги, можно было бы выкрутиться. На следующий вечер я явился вновь, чтобы просить её о помощи. Но она встретила меня с неожиданной грубостью, оборвала на полуслове. Мы перебросились парой резких слов, и она в конце концов схватила меня за шиворот и просто вытолкала за дверь. Признаться, в мои-то годы терпеть подобный позор от молодой женщины было невыносимо.

Он признался, что позже, метаясь в поисках выхода, услышал от служанки в постоялом дворе одну историю. Молодая женщина по имени Окита, прежде служившая у них, летом воротилась в родной дом в Синдзюку, будучи беременной. Осенью она разрешилась от бремени девочкой, и у младенца с самого рождения из верхней челюсти торчали два длинных зуба, подобных клыкам. В семье стыдились этого уродства, не знали, куда пристроить дитя, и прозябали в нищете.

– Я тогда самолично к Оките отправился, – вспоминал Итимару-даю. – Я ведь знал её прежде. Взглянул на младенца – и впрямь, жуткое создание. И мне внезапно пришло на ум: раз денег у меня нет, не отдать ли этого «чертового ребенка» Томидзо взамен его убиенного кота? Если Томидзо и Оцуга смекнут, что на такой диковине можно со временем заработать, быть может, и примут замену. Я переговорил сперва с Оцугой; Томидзо дома не было, но она выслушала и промолвила: «Ежели это и впрямь способно приносить монеты, Томидзо, пожалуй, согласится. Приведи-ка сперва показать». Тогда я пообещал, что всё устрою.

– Ну и бессердечный же ты человек, – мрачно заметил Хансити. – Взять живое дитя как плату за мертвого кота.

– Знаю, знаю, грех на мне великий, – рыдая, отвечал Итимару-даю. – Но я тогда уже не видел иного пути. Я вновь пошел к Оките, обманул её, сказав, будто нашел добрых людей, и принял из её рук девочку. А по дороге мне как раз повстречался мой сайдзо, Мацувака – он как раз разыскивал меня. Я решил, что это знак удачи. Вкратце объяснил суть дела и велел немедля нести младенца к Оцуге. Дом её он знал хорошо, не раз бывал там со мной прежде. Было это вечером двадцать шестого числа, незадолго до восьми часов. Но Мацувака так и не воротился.

Итимару-даю поведал, что назавтра к нему явилась сама Оцуга и принялась требовать ребенка. Он клялся, что отправил его с Мацувакой, но она не желала верить, шумела, обвиняла его во лжи. А вдобавок, из её гневных речей ему почудилось, что между ней и Томидзо есть тайная близость. Ревность и злоба вмиг ослепили его разум.

– И тогда я порешил: убью обоих, и тем самым положу конец своим мукам.

Он приобрел на ночном рынке нож и прошлой ночью тайком пробрался в Инаритё. И там, как и предчувствовал, увидел: Оцуга сидит у Томидзо, и они вдвоем, подле жаровни, распивают сакэ. Он хотел ворваться внутрь немедля, но их было двое, а он один, да и рука его дрогнула. Тогда он затаился снаружи и стал ждать.

– Они оба уже порядком охмелели, – продолжал он, содрогаясь всем телом. – И из-за какой-то пустячной обиды принялись ссориться. Оцуга была женщиной с характером, не желала уступать. В какой-то миг они вскочили, сцепились, и она нечаянно опрокинула стоявший рядом андон. Томидзо к тому времени совсем обессилел от вина и не мог пошевелиться. Оцуга бросилась тушить пламя, но и сама была пьяна, не справилась. Огонь стал быстро пожирать циновки, подол её платья вспыхнул… Я оцепенел и лишь взирал на это.

Тут он вновь задрожал, воскрешая в памяти страшную картину.

– Она металась по дому, объятая пламенем. Лицо искажено мукой, волосы разметались, белая кожа на глазах чернела – такого ужаса я никогда не забуду. Я зажмурился. А когда вновь открыл глаза, она уже, верно не в силах терпеть боль, бросилась к колодцу – то ли надеялась сбить огонь, то ли решила разом покончить со всем. Вспыхнуло – и её больше не было видно. Что сталось с Томидзо, я тогда уже не осознавал: весь дом к тому мигу превратился в костер. Тут сбежались соседи, поднялся невообразимый шум, и я, потеряв рассудок, желал лишь одного: укрыться, чтобы не стать соучастником. Так я и залез в святилище Инари. Если бы огонь перекинулся на соседние постройки, я бы и сам там обратился в пепел. Счастье еще, что выгорела лишь одна изба.

Хансити слушал его признание с горькой усмешкой. И хотя Итимару-даю клялся, что не он опрокинул светильник, а был лишь немым свидетелем беды, сыщик понимал: в этом «немом» ожидании чужой смерти было не меньше жестокости, чем в самом убийстве.

– Удобно же ты всё устроил, – промолвил Хансити с ледяной иронией. – И руками мараться не пришлось: и Оцуга, и Томидзо разом сгинули с твоего пути. Только вот и на твоей душе кровь есть: сайдзо Мацувака, коего ты отправил с «чертовым ребенком», по пути и сам замерз насмерть.

– Мацувака… мертв?.. – прошептал Итимару-даю, бледнея еще сильнее.

– Да. Напился до беспамятства по дороге, свалился у Камакура-гаси и замерз в снегу. Младенец же, к счастью, уцелел. Как только разыщем мать, вернем ей дитя. Нельзя доверять ребенка такому человеку, как ты: ты бы и из него выдумал новую постыдную торговлю.

Итимару-даю больше не мог вымолвить ни слова. Сгорбившись, серый как пепел, он сидел неподвижно, точно изваяние.

На этом следствие и завершилось. Девочку с клыками вернули матери, Оките. Итимару-даю формально не лишил никого жизни своей рукой, так что по суровым законам того времени наказания избежал – ограничились лишь строгим внушением.