Дух Офуми - Окамото Кидо

Однако он тотчас свернул свои дела и навсегда покинул столицу. И с тех пор, как говаривал старик Хансити, в весеннем Эдо больше никогда не видели его долговязой фигуры в праздничном облачении микава-манзай.

Морской монах

海坊主

I

– Обидно, честное слово, обидно. Вам не повезло. Если бы вы заглянули ко мне вчера вечером, у нас было бы настоящее пиршество, – со смехом промолвил старик Хансити.

Стоял ясный, ласковый день середины апреля.

– Вот уж действительно жаль. Откуда же в вашем доме взялось такое изобилие? – тоже смеясь, осведомился я.

– Да я вас только припугнул. На самом-то деле вернулся я в совершенно жалком виде. Притащил всего каких-то полтора мера моллюсков-асари да три камбалы, тонкие, точно сухие древесные щепки. А после того как я промок до нитки, такой рыбой и торговать-то было бы стыдно. Ха-ха-ха!

Когда я расспросил его подробнее, выяснилось следующее. Накануне, в третий день третьего месяца по лунному календарю, случился большой отлив, и старик по приглашению соседей впервые за долгое время отправился в Синагаву на ловлю моллюсков. Но, как это часто бывает в пору цветения, к полудню небо затянуло и зарядил плотный дождь. Сначала они укрылись в лодке, надеясь на прояснение, однако тучи лишь сгущались, и дождь, судя по всему, собирался лить до ночи. Пришлось махнуть рукой и возвращаться восвояси. А к вечеру, точно в насмешку, небо очистилось, и сегодняшний день выдался вот таким погожим. С добычей, о которой он только что поминал, и впрямь не стоило выходить к гостям. Моллюсков он раздал соседям, а камбалу они со старой служанкой просто сварили и съели за ужином.

Старик заметил, что вчерашняя неудача была, конечно, досадным исключением, но вообще в последние годы в районе Одайба морская добыча заметно оскудела. От этой темы разговор мало-помалу разветвился, и наконец он поведал мне такую историю.

Четвертого дня третьего месяца второго года Ансэй, после полудня, у берега Синагавы объявился некий странный человек. В тот год в сам праздник третьего дня третьего месяца моросил мелкий дождь, и потому ловлю моллюсков, которая в Эдо почиталась едва ли не главной народной забавой весны, перенесли на следующий день. И вот теперь с самого утра стояла сияющая, по-настоящему ясная погода, и в море у Синагавы вышло великое множество лодок и баркасов. Были там и нарядные крытые лодки для зажиточных гуляк. На фоне далеких гор Ава и Кадзуса морская отмель превратилась в бескрайний праздник: мужчины, женщины и дети, увлеченные поиском хамагури и асари, сновали по сверкающему под солнцем влажному песку.

Многие так вошли в азарт, что и не заметили, как время подошло к обеду. Одни возвращались к лодкам и раскрывали привезенные из дома коробки с яствами. Другие, даже не дав моллюскам выплюнуть песок, тут же варили из них густую похлебку и ели прямо на месте. Третьи, гордясь тем, что им попались не только ракушки, но и мелкие камбалы или кочи, немедленно принимались их жарить. Кто-то расстилал на песке красный войлок или тонкие циновки и уплетал рисовые колобки и роллы с нори. Все пировали, болтали, смеялись, ели и пили, наслаждаясь теплым морским бризом.

И как раз посреди этого всеобщего веселья появился этот необычайный человек. Никто не понял, откуда он взялся: словно темная тень, он возник из ниоткуда. С виду ему было около сорока. Волосы его, длинные, спутанные и растрепанные, висели беспорядочной массой, так что лица было почти не разобрать; только глаза сверкали из-под этой гривы острым, почти жутким блеском. На нем было рваное старое кимоно, поверх него – новая соломенная накидка, в руке – палка из сухого сучковатого прута, похожего на жердь для сушилки нори; шел он босиком, шатаясь без всякой видимой цели. По виду он не походил ни на здешнего рыбака, ни на обычного нищего-бродягу. Скорее его можно было принять либо за безумца, либо за какого-нибудь бессмертного отшельника, сошедшего со старинной картины.

Все, мимо кого он проходил, невольно останавливались и в изумлении провожали его глазами. Он же, не смущаясь ничьих взглядов, блуждал среди толпы ловцов моллюсков, и некоторые молодые женщины, испуганно морщась, прятались за чужие спины; другие даже поспешно убегали под защиту лодок. Однако сам этот странный человек, по-видимому, никому не собирался причинять зла. Но и не казалось, чтобы он просто ходил и глазел на чужое веселье. Он лишь блуждал, сверкая очами и как будто сам не зная, что именно ищет. В конце концов его окружила компания хмельных ремесленников. Один подвыпивший мастеровой загородил ему дорогу и, протянув большую чарку, весело сказал:

– Эй, хозяин, выпей-ка с нами за компанию!

Странный человек только усмехнулся, молча взял чарку и одним духом осушил налитое ему сакэ.

– Да он, братцы, здорово пьет! Ну-ка, еще одну ему! – закричал другой и тоже сунул ему чарку.

И ту он выпил без тени колебания.

Это, видно, раззадорило собравшихся, и кто-то принес ему недоеденный рисовый колобок. Он и его охотно сжевал. Роллы с нори, соленые рисовые крекеры – всё, что ему ни подносили, тотчас исчезало у него во рту. И всё же он только изредка усмехался; ни единого слова от него никто так и не услышал. Что ему ни говорили, что ни спрашивали – он хранил молчание, словно глухонемой. Так он и стоял, безмолвно пируя тем, что ему в шутку подносили, и мало-помалу это всем наскучило. Видно было, что он и сам уже сыт, и, не поклонившись, не поблагодарив, просто выскользнул из круга и снова побрел куда глаза глядят.

Куда он делся потом, никто не следил. Все опять принялись за свое: кто копался в песке, кто возвращался к лодкам, кто продолжал пиршество. Но когда примерно после четырех часов, то есть ближе к седьмому часу вечера, этот человек снова возник среди людей, он вдруг указал куда-то далеко в море и неистово закричал:

– Прилив идет! Прилив идет!

От неожиданности многие поглядели туда, куда он показывал, но на широкой отмели не было видно ничего, похожего на наступающую волну. До вечернего прилива, как все отлично знали, оставалось еще немало времени. Тогда он вскинул руку уже к небу и закричал снова:

– Буря идет! Тэнгу скачут на тучах!

Теперь он указывал уже не на море, а на противоположную сторону, в сторону суши, будто на небо над районом Атагояма. Этому безумному предупреждению мало кто придал значение. И всё же люди, хорошо знавшие капризное море у