Шпионское грузило - Лен Дейтон

Потрясшее Бернарда открытие, что его жена была полковником КГБ, предстало перед ним предательством такого масштаба, что он ощутил едва ли не физическую боль. Но ее воздействие и последовавшие страдания были не сильнее тех, что заставляют мучиться мужчину, когда он выясняет, что жена обманывала его с другим. У каждого есть свой болевой порог, за которым боль становится невыносимой.

Фиона страдала еще больше, потому что ее действия сказались на человеке, который любил ее, и чувство вины лежало невыносимым грузом. Она чувствовала себя на пределе усталости, — а к тому же путешествие сказалось на ней сильной головной болью, — когда на очную ставку с ней доставили Бернарда. То была проверка — и, может, самая жестокая из тех, с которыми ей пришлось столкнуться, — ее способности, убежденности и решительности сыграть свою роль даже в атмосфере презрения и ненависти, исходящих от Бернарда.

Доставленный под охраной, он был грязный и небритый. В глазах у него, когда он смотрел на нее, было такое выражение, которого она никогда раньше не видела. В них была неприкрытая ненависть, но она решила так играть свою роль, чтобы не давать Бернарду ни проблеска надежды. Только его искреннее отчаяние могло защитить ее и спасти.

На столе перед ними стоял поднос с кофейником и чашками, но Бернард отказался от угощения.

— Есть в этой конторе что-нибудь выпить? — осведомился он.

Она нашла бутылку водки и предложила ему. Он налил ее в чашку и выпил залпом. Бедняга Бернард, она внезапно испугалась, что так выглядит начало долгого запоя, в который он погрузится.

— Тебе бы стоило прекратить возлияния, — произнесла она.

— Ты мне отнюдь не облегчила эту задачу, — возразил он. Мрачно усмехнувшись, он еще раз наполнил чашку.

— ГД, конечно, вытащит тебя, — сказала она со спокойствием, которого отнюдь не чувствовала. — Можешь передать ему, что, в соответствии с официальной политикой с этой стороны, о моем исчезновении тут не появится ни слова. Насколько я представляю, после всех скандалов, которые пережила служба за последние годы, это его более чем устроит.

— Передам.

Пока она смотрела на него, лицо Бернарда позеленело.

— Ты всегда не переносил алкоголь на пустой желудок, — сказала Фиона. — Как ты себя чувствуешь? Тебе нужен врач?

— Меня мутит от тебя, — сказал он.

Этого уже вынести она не могла. Нажав кнопку, она вызвала охранника. Несмотря на всю подготовку и на все благие намерения, у нее вырвалось:

— Что ж, прощай, дорогой. Могу я рассчитывать на последний поцелуй?

Бернард воспринял ее слова как злорадство.

— Нет, — отрезал он и двинулся к выходу.

Как только Бернард был доставлен к пропускному пункту Чекпойнт-Чарли и освобожден, Фиона, сославшись на усталость, уединилась в номере гостиницы, который был отведен ей для временного пребывания. Она долго лежала в горячей ванне, после чего взяла две таблетки снотворного и пошла в постель, где сразу же провалилась в забытье. Когда она проснулась, ей на мгновение показалось, что все происшедшее было ужасным сном, что она в своем доме в Лондоне и в ее жизни нет никаких тревог и сложностей. Натянув простыню на голову, она осталась лежать без движения, медленно приходя к осознанию того странного мира, в котором оказалась.

После этой ужасной встречи с мужем устройство Фионы в Восточном Берлине пошло куда проще. Беседы и уточнения с ней длились, казалось, бесконечно, но Брет предусмотрел практически все, и ее подготовленные ответы, по всей видимости, вполне удовлетворяли тех, кто ее опрашивал.

Глава отдела личного состава КГБ немало потрудился, чтобы устроить ее как можно удобнее, но крохотную квартирку с жесткой кроватью и запущенной кухонькой можно было считать приемлемой лишь по сравнению с коммунальными квартирами и общими кухнями и ванными, что было нормальными условиями существования в столице ГДР.

Ее кабинет в здании оперативных командных служб КГБ/Штази оказался светлым, с новым ковриком из овечьей шерсти на паркете и столом соснового дерева, импортированным из Финляндии. Обстановка была символом ее статуса. И что было более важно, в ее распоряжение предоставили пятидесятилетнего мужчину-секретаря по имени Губерт Ренн, который бегло говорил по-русски, владел французским, в некоторой степени английским и знал стенографию. Ренн был твердокаменным коммунистом, которые могли появиться на свет только в Берлине и которых в настоящее время почти не существовало. Он был сыном каменщика и вместе с пятнадцатью братьями и сестрами рос в темной трехкомнатной квартирке, на вымощенной булыжником улочке Веддинга. В двадцатых годах «красный Веддинг» был настолько несокрушимым оплотом коммунистов, что они фактически руководили кварталом. Мать Ренна была членом ISK — Internationaler Sozialisticher Kampfbund — политической секты с настолько строгим уставом, что ее членам запрещалось употребление табака, алкоголя и мяса. Она вышла из нее после замужества, ибо в ней разрешалось пребывание только полноценным рабочим, трудившимся полный рабочий день.

Маленький, тощий, недокормленный, но обладавший неукротимым воинственным духом Ренн также нашел себе место в жизни. Показателем его практичности и бережливости был набор булавок и иголок с нитками, которые он неизменно носил за отворотом пиджака.

Когда Фиона встретилась лицом к лицу со своим новым секретарем, она было подумала, что они где-то раньше уже встречались. Эта ошибка произошла из-за того, что в ее воспоминаниях часто всплывали лица людей, запечатленных на старых снимках берлинских улиц. Несмотря на это ощущение, ей пришлось убедиться, что Ренн не похож ни на кого, с кем ей доводилось видеться раньше. С тощей шеей, багровым лицом, на котором застыло агрессивное выражение, плохими зубами и короткими волосами, которые, казалось, никогда не знали ни щетки, ни гребенки, он, скорее, напоминал типичного брехтовского персонажа.

Маленький Губерт Ренн приобщился к марксизму-ленинизму, еще когда пребывал в мятой жестяной ванночке, служившей ему колыбелью. Придерживаясь сугубо воинственных взглядов, секта его матери отвергала теорию Маркса о неизбежности гибели капитализма. Необходимость насильственных вооруженных действий была постоянной темой споров отца и матери, которые ему доводилось слышать. После такой школы воспитания Ренн уже не воспринимал ничего, кроме фразеологии левой политики. Даже Павел Москвин, грузный мужчина из Москвы, с которым Фиона не далее чем сегодня утром скрестила шпаги, не мог одержать над ним верх в политических дебатах. Но Ренн предпочитал не упоминать о «немецком пути к социализму» или тратить время, обсуждая, почему на судьбоносном съезде в апреле 1946 года партия избрала подход, базирующийся на Марксе и Энгельсе, а не на Ленине и Сталине. Ренн, бывший участником этого исторического конгресса, предпочитал спрашивать, почему съезд состоялся в