Шпионское грузило - Лен Дейтон

— То есть вы хотите сказать, что готовы бросить меня на съедение волкам?

— Волкам? О нет! — Он повернулся к ней. — Янеиз тех, которые швыряют, фрау директор. Я один из тех, которых швыряют. — На церковных часах пробило шесть. Его рабочий день завершился. Он расстегнул пальто, собираясь полезть в задний карман за фляжкой. — Примерно в это время я позволяю себе небольшой стаканчик шнапса… Если фрау директор не против.

— Валяйте, — сказала Фиона. Она была удивлена. Она не подозревала, что он настолько пристрастился к алкоголю, но по крайней мере это могло что-то объяснить.

Он отвинтил пробку, которую использовал как стаканчик, и, наполнив емкость до краев, предложил ей.

— Не желает ли фрау директор…

— Нет, благодарю вас, герр Ренн.

Он осторожно поднес сосудик к губам и, чтобы не пролить ни капли, наклонил голову. Отпив половину одним глотком, он взглянул на нее, давая понять, что напиток согрел его кровь, и сказал:

— Я слишком стар, чтобы ввязываться в вендетты. — Он помолчал. — Но это не означает, что я не мог бы разобраться в них. — Мимо пролетело такси, и его шины протестующе взвизгнули на повороте. — Вы уверены, фрау директор, что не хотите?..

— Совершенно уверена, благодарю вас, герр Ренн.

Продолжая держать стаканчик с напитком, он рассеянно уставился по другую сторону реки, словно бы Фионы рядом не существовало, а когда заговорил, создалось впечатление, что он разговаривает сам с собой. — На нашем этаже большинство служащих — немцы, приспособленцы вроде меня. Никому из них не свойственен воинственный дух: они ждут лишь своих пенсий. Восемь «друзей» — другое дело. — Он допил остаток из металлической крышечки.

Фиона кивнула. С 1945 года русских неизменно звали «друзьями». Даже когда кое-кто из немцев-ветеранов не мог отделаться от воспоминаний, как эти «друзья», врываясь в окопы, поднимали на штыки их боевых товарищей.

— Может, я бы и выпила, — сказала Фиона.

Ренн обтер обод колпачка и наполнил его для Фионы.

— Шестеро из этих «друзей» в другом департаменте, и, что бы с вами ни случилось, на их продвижении по службе это не скажется.

Фиона сделала небольшой глоток водки. Она оказалась чертовски крепкой, Фиона чуть не поперхнулась. Ничего нет удивительного, что у Ренна лицо в красных прожилках.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказала она. Оставались лишь двое русских — специалистов по Германии: Павел Москвин и другой, который предпочитал в оперативных целях пользоваться псевдонимом Штиннес (подобно тому, как брали себе другие фамилии Ленин и Сталин). Именно с этими двумя она и схлестнулась во время сегодняшнего совещания. Крепкие профессионалы, они недвусмысленно давали ей понять, что работа на женщину — это не те отношения, которые могли бы доставить им удовольствие. Спор возник из-за необходимости предполагаемой оперативной поездки в Мехико-Сити. Она предполагала, что идея эта была выдвинута, дабы показать ей, как неодолимы могут быть их объединенные усилия, направленные против нее.

— Этот крупный тип, Москвин, — начал Ренн, — самый опасный из них. Он пользуется заметным влиянием в партийном аппарате. В настоящее время у него накладки в отношениях с Москвой — какой-то скандал, связанный с черным рынком, который скрывается от глаз публики, — а такие люди в стараниях доказать свою полезность могут дойти до абсурда. Он возбудим и жесток; и даже те, кто умеют приспосабливаться, могут стать жертвами его непредугадываемых действий. Другой человек — Эрик Штиннес — блистательно владеет берлинским диалектом со всем его сленгом и непристойностями, он скорее интеллектуал: ему свойственна холодная ледяная расчетливость. Он всегда загодя рассчитывает свои действия на долгий срок. И, столкнувшись со столь умным человеком, как вы, он постарается убедить, что с ним иметь дело легко и просто.

— На что я и надеюсь, — сказала Фиона.

— И нам придется как-то лавировать между ними, — сказал Ренн.

— Как?

— Придется найти способ. Москвин толковый администратор, но Штиннес считается полевым агентом. Эта публика никогда толком не знает, что такое самодисциплина и сотрудничество, которые требуются в их занятиях.

— Это верно, — произнесла Фиона и на мгновение вспомнила своего мужа и те бесконечные трудности, с которыми он сталкивался в лондонской конторе.

— И не позволяйте, чтобы к вашим распоряжениям относились с пренебрежением. Москва направила вас сюда, потому что они хотят определенных изменений. В случае сопротивления им Москва поддержит перемены и тех, кто воплощает их в жизнь. Иными словами, вы должны уверенно добиваться их.

— А вы философ, герр Ренн.

— Нет, фрау директор, я всего лишь аппаратчик.

— Кем бы вы ни были, я благодарна вам, герр Ренн. — Заглянув в сумочку, она нашла там аспирин и, не запивая, проглотила две таблетки.

— Не стоит благодарности, — сказал старик, наблюдая за ней, ибо оба они понимали, что он подставляет свою голову. И что было еще более важным, он дал ей понять, что при других обстоятельствах он может оказаться ей еще более полезным. Фиона подумала, не прикидывал ли он уже, что она может для него сделать в ответ. Она отбросила эту идею; пока ей лучше всего ждать и приглядываться. Не исключено, что он может стать для нее неоценимым союзником.

— Для вас — может быть, но дружеская поддержка очень нужна, когда приступаешь к новой работе.

Ренн, который не спускал глаз с моста, притронулся к полям шляпы, как бы отдавая честь, но на самом деле он всего лишь поправил ее: она слишком плотно сидела на голове.

— От каждого по способностям, каждому по труду, — процитировал старик, засовывая фляжку в задний карман. — Вот и наш «вольво». — Не машина, — отметила она, — а «вольво». Он был горд, что ее ранг позволял пользоваться столь внушительным автомобилем. Ренн улыбнулся ей.

Через год или около того она вернется на Запад, и Ренну придется слушать другую музыку: допросы в Штази не отличались вежливостью. Против него будет выдвинуто обвинение, что он действовал с ней рука об руку. Она с трудом воспринимала мысль о том, какая судьба его ждет, что ей придется с ним сделать. Невольно она сравнивала себя Иудой, но таковой, в сущности, она и была. Брет предупреждал ее, что такие конфликтные ситуации будут труднопереносимы, но от этого они не стали для нее легче.

Когда она вернулась домой, в одну из престижных квартир, составлявших квартал помпезных домов по Франкфуртераллее, то села и надолго задумалась, перебирая в памяти детали состоявшегося разговора. Наконец перед ней стали как-то проясняться мотивы, руководившие Ренном. Так же, как русские не понимали, как некоторые европейцы могут быть