Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

– Ах да, прости, мне ужасно жаль. Я совершенно забыл, что обязан был докладывать тебе обо всех событиях в моей жизни. Должен ли я был оповестить тебя о том, что прошлым летом у моей дочери родился ребенок? Или что мой врач лечит меня от подагры? Или что сделанная мною колоноскопия дала отрицательный результат? Или что…

Я вскидываю ладони в знак того, что сдаюсь. Про колоноскопию это уже перебор. Фу!

– Эй, не ведите себя как мудак, ладно? Я имею в виду, что, хорошо, ладно, оставим в стороне тот факт, что это был бы вполне профессиональный и вежливый поступок, если бы вы дали мне знать, что оставили это дело и теперь им занимается кто-то другой. Но у нас с вами есть общая история, мы через многое прошли вместе…

– Нет, это ты через многое прошла. Я же просто был рядом, когда это случалось, – мягко поправляет он.

– Это было нечто большее, и вы это знаете, – возражаю я, и мой голос переходит в тихий хриплый шепот, как будто я опасаюсь, что кто-то подслушает меня.

– Я ценю то, что ты так к этому относишься…

– Нет! – восклицаю я, на сей раз слишком громко. И снова заставляю себя понизить голос. – Нет, я не позволю вам сделать вид, будто у нас с вами нет… особых отношений – будто вы не расшибались в лепешку, чтобы позаботиться обо мне, и это, между прочим, продолжалось всю мою жизнь. Например, тогда, когда меня арестовывали за вандализм, вы всякий раз делали так, что с меня снимали обвинения. Или тогда, когда мне нужен был кто-то, кто стоял бы рядом со мной на моей свадьбе. Или тогда… вы знаете… когда я переживала весь тот ужас… – От кома в горле мне становится трудно говорить, и с каждым последующим словом мой голос начинает дрожать все больше. – Так что да, Мигель, я не стану вам лгать. Мне было очень больно узнать, что вы ушли и даже не дали себе труда сообщить мне, что уезжаете.

О, черт. Из моих глаз потекли слезы. Я терпеть не могу слез и очень стараюсь не лить их, но за сегодняшний день они накатывают на меня уже во второй раз. Должно быть, на меня начинает влиять эта моя возможно-сестра с ее бурными проявлениями чувств.

Альварес смотрит на меня, затем тяжело вздыхает и обнимает меня. И я, обхватив руками его талию, крепко прижимаюсь к нему.

– Ты права, Исабель, – слышу тихий голос у себя над головой. – Ты мне очень дорога. Так было всегда – с тех самых пор, когда ты была маленькой девочкой. С того самого дня, когда пропала Мариана. Она исчезла, а той, кого все словно потеряли, оказалась ты. Ты осталась одна среди всех этих людей, и никто не замечал тебя, никто, кроме меня. Клянусь тебе, тогда ты и похитила часть моего сердца.

– Ну да, ведь это хорошо мне удается – похищать всякие штуки, – бормочу я, уткнувшись лицом ему в грудь.

Он издает короткий смешок.

– Не знаю, не уверен. Те три раза, когда тебя приводили в полицию, поймав за кражей из магазина, говорят об обратном. – Он делает паузу, а когда заговаривает снова, голос звучит искренне и серьезно. – Поверь мне, никто не пытается прекратить дело о похищении Марианы. Пусть я и ушел в отставку, но мое место занял Давид Ранья, и теперь тебе станет помогать он.

Я поднимаю голову и недоверчиво смотрю на него, высвободившись из объятий.

– С какой стати я должна этому верить? – резко вопрошаю я, и теплое чувство близости, которое я испытывала всего мгновение назад, изрядно остывает. – Я никогда в глаза не видела этого малого, пока на днях мы не пересеклись совершенно случайно. Как он вообще может быть специалистом по расследованию давних дел, если он даже ни разу не поговорил с членами семьи Марианы? Простите меня, Мигель, но я не вижу ничего, что говорило бы о том, что ему можно верить. Ранья просто еще один говнюк, которому насрать и на меня, и на мою сестру.

Он снова садится в свое кресло-качалку, и теперь в его голосе появляется нотка, которой прежде не было.

– Послушай, Исабель, быть может, Давид Ранья не такой белый и пушистый, как я…

– Ха! – перебиваю я, фыркнув, после чего он предостерегающе хмурит брови.

– Однако, – продолжает он, сделав особый упор на этом слове, – я сам выбрал его в качестве своего преемника, и выбирал я очень тщательно. Когда речь идет о таких делах, Ранья становится похож на пса, вцепившегося зубами в кость. Неважно, как давно это произошло, насколько остыл имеющийся след, но стоит ему взяться за дело, и он не оставит его, пока оно не будет закрыто… так или иначе. Вообще-то Ранья не занимается давними нераскрытыми делами. У него полно других дел. Но когда он свободен от текущих дел… Я никогда не встречал кого-то, кто бы так старался помочь пострадавшим семьям перевернуть страницу. Так что нет, его никак не назовешь душкой, но он тот единственный детектив, которому я был готов доверить твое дело.

Странно, но то, как горячо он защищает детектива Ранью, заставляет мою обиду сдуться. Мне хочется поспорить с его оценкой, но я понимаю, что если я продолжу жаловаться на этого малого, то просто окажусь похожа на брюзжащего подростка.

– Обо всем этом мне следовало бы услышать от вас раньше, – говорю я вместо этого, что все равно делает меня похожей на брюзжащего подростка. – И вы должны были сказать мне про Йети, когда узнали о нем.

– А как ты выяснила, что он был в этом замешан? – спрашивает Альварес.

– Мне об этом сказал Эль Вьехо.

Я вижу, что он впечатлен.

– Это было умно. Если когда-либо и существовал кто-то, у кого была бы институциональная память обо всем, что происходило и происходит в Ла Перле, то это он. Но послушай меня, Исабель, – я не видел никакого смысла в том, чтобы обсуждать с тобой Йети. Он исчез. А ты наконец-то оставила прошлое позади и начала жить дальше. Вместе с Матео, который, кстати, замечательный человек. Тебе необходимо было начать новую жизнь. Ты не могла продолжать жить прошлым… в тени этой трагедии.

Я пожимаю плечами и качаю головой, потому что не могу сказать ему, что он ошибается, но и не хочу признать, что он прав.

– А как у тебя дела с твоим творчеством? – спрашивает он,