Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

– En Puerto Rico, estoy muy caliente.

Я так горда собой, что не могу не улыбнуться от уха до уха. Вот какая я молодчина! Ведь я не только смогла подтвердить, что в Нью-Йорке и впрямь холодно, но и сумела сказать, что здесь, в Пуэрто-Рико, лично мне жарко. Ай да я!

Однако, когда я обвожу взглядом лица, на них написана оторопь. И даже более того – похоже, мои новые знакомые шокированы. Улыбка сползает с моего лица. Что за черт? Каким-то образом своим заявлением по поводу воздействия на меня атмосферных явлений я умудрилась смутить стариков. Может, они плохо слышат? Кажется, у Энрике на ухе закреплен крошечный слуховой аппарат, так что я делаю еще одну попытку.

– Estoy muy caliente, – повторяю я.

Ответом мне становится все такое же недоумение, только теперь они к тому же что-то бормочут, обращаясь друг к другу.

– Nosotros somos muy viejos…[67] – говорит Хайме, показывая на себя и на остальных. Затем пытается перевести, что он имел в виду. – Э-э-э… Мы старые. Ты… молодая.

Они слишком старые? Для чего? Пытаюсь разобраться во всем этом и тут слышу за спиной голос Исабель.

– Вот ты где! А я тебя везде ищу… – Она замолкает, когда видит выражение на лицах четверки. – В чем дело? – спрашивает она, понизив голос. – Почему они так смотрят на тебя?

– Не знаю, – шепчу я. – Сначала они сказали мне, что в Нью-Йорке холодно. Я согласилась. Затем я сказала им, что здесь, в Пуэрто-Рико, мне жарко, и они отреагировали… вот так, – поясняю я и показываю в их сторону. – Потом один из них заявил мне, что они слишком стары.

Исабель хмурится.

– Слишком стары для чего?

– Понятия не имею.

Она досадливо вздыхает.

– Ладно, повтори дословно, что ты им сказала.

– Я сказала: «В Пуэрто-Рико мне жарко».

Исабель закатывает глаза.

– По-испански, пожалуйста.

– А, ну да, извини. Я сказала: Estoy muy caliente, – поясняю я.

Мгновение Исабель молчит, и я начинаю думать, что она так же сбита с толку их реакцией, как и я сама. Но затем она запрокидывает голову и смеется, смеется, смеется, пока не сгибается пополам, держась за живот.

– Что? – возмущенно вопрошаю я, чувствуя, что она смеется надо мной. – В чем дело? Что я такого сделала?

Она замолкает, чтобы восстановить дыхание, смотрит на меня, видит мой сердитый взгляд и снова хохочет и хохочет. В конце концов я, негодуя, вскидываю руки, поворачиваюсь и иду к бетонной стене, на которой нарисован сад.

– Послушай, Гэбби, – говорит она, присоединившись ко мне через минуту; ее голос охрип от смеха. – Ладно тебе, не злись. Ты просто… неправильно употребила слово caliente, – поясняет она.

Складываю руки на груди, продолжая сердито смотреть на нее.

– Ну и что в этом смешного? Они что, не могли догадаться, что я пыталась сказать? Ведь caliente – это caliente, разве не так? А мы с ними только что разговаривали о погоде в Нью-Йорке…

Она качает головой.

– Нет, caliente – это прилагательное, и его употребляют, когда говорят о вещах – например, о горячей еде, горячем кофе или жарком климате. Но когда мы говорим о том, что где-то или кому-то жарко, надо употреблять слово calor, которое является существительным, потому что в этом случае мы говорим о жáре или жарé. Так что тебе следовало сказать tengo calor – дословно, пусть и не благозвучно в переводе, «я имею жару». Кроме того… у слова caliente есть и другое значение.

– Хорошо… ну и что же, по их мнению, я сказала?

– О, речь тут идет не просто о мнении, – фыркнув, выпаливает она. – То, что ты сказала, имело вполне однозначный смысл.

– Ради бога, Исабель…

У меня начинает болеть голова, и совершенно нет настроения играть с ней в слова.

Она примирительно вскидывает ладони:

– Хорошо-хорошо, извини. Ты сказала… – Исабель подавляет хихиканье и наконец выдавливает: – Ты сказала им, что тебе хочется заняться сексом. Точнее, что тебе очень хочется заняться сексом.

Во все глаза смотрю на нее, пытаясь осмыслить это. И уже собираюсь заявить, что это чушь собачья, но, когда бросаю взгляд на сидящих за столиком стариков, решаю промолчать. Рейнальдо смотрит на меня, то поднимая, то опуская брови, и движением головы показывает на здание дома престарелых. Надо полагать, он пересмотрел свое мнение относительно того, что он «слишком стар».

Нет, Исабель не вешает мне лапшу на уши. Я просто наткнулась на столик, где сидят восьмидесятилетние старики.

Смущенно закрываю лицо руками.

– О… О господи, мне так неловко![68] – восклицаю я. Затем обращаюсь к Исабель: – Как мне сказать это по-испански? Наверное, estoy embarazada?

– Что? Нет! Нет, нет! – Она машет руками. – Не говори этих слов – это значит, что ты беременна!

Я раскрываю рот. Желающая заняться сексом. И беременная.

Мгновение – и мы обе так хохочем, что по нашим щекам текут слезы. В какой-то момент мне приходится скрестить лодыжки и попрыгать на одной ножке вверх-вниз, чтобы не описаться от смеха.

Не знаю, как долго мы продолжаем хохотать, но, должно быть, довольно долго, потому что у меня реально начинает колоть в боку. Но затем происходит что-то странное. Я чувствую, что за мной кто-то наблюдает, – но это не старики. Выпрямляюсь, вытираю мокрое лицо тыльными сторонами ладоней и поворачиваюсь туда, откуда исходит этот взгляд, от которого мне стало слегка не по себе.

Старушка, маленькая и немного сгорбленная, с длинной седой косой, свисающей на спину. Она одета в домашний халат с рисунком из вишенок, на ногах у нее домашние тапочки. Когда наши взгляды встречаются, на ее лице – бронзовом от солнца и покрытом морщинами – отражается буря эмоций такой силы и глубины, что кажется, будто они волнами исходят от всего ее худенького тела. И прежде чем я успеваю пошевелиться, она бросается ко мне и прижимает меня к своей груди с силой, казалось, немыслимой для ее возраста и тщедушного телосложения.

– ¡Rosaria! ¡Ay, mija, Rosaria! Mi amor, has vuelto a mí…[69]

Она плачет, гладя ладонью мои волосы и лицо опять, опять и опять.

– Abuelita[70], это не Росарио! – повторяет Исабель, пытаясь освободить меня.

Когда ей это наконец удается, старушка накрывает своими теплыми мягкими ладонями мои щеки и, держа в них мое лицо, тихо бормочет:

– Rosaria, mija… Rosaria…

Я скашиваю глаза на Исабель.

– Кто такая Росарио? – шепчу, опасаясь, что если заговорю слишком громко, то взбудоражу старушку еще сильнее.

Исабель, которая до этого потрясенно