Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

аккумуляторный фонарь. Со мной поехала Софочка — знаешь, практикантка из двенадцатого отделения? Нет? Ну, едем себе, и вот чувствую я, что пощипывает у меня в брюках, да в самых, знаешь, деликатных местах. Терплю — не станешь же при девушке чесаться! А как приехали, вышли из машины, так я только ахнул и Софочка тоже. Брюки мои все в дырках. Фонарь, понимаешь, по дороге опрокинулся, и жидкость из него вылилась прямо на меня. Слава богу, что я к Софочкиным воздыхателям не принадлежу, а то бы погибель мне была.

Перебрасываясь шутками, друзья устроились на одной из садовых скамеек, расставленных вокруг простого деревянного стола. Собралось уже довольно много народу, конечно, прежде всего молодые сотрудники МУРа. Борис дружески помахал рукой Человидникову, который держал на коленях клеенчатую тетрадь, видимо, собирался записывать лекцию. «Ну, мне это не нужно, — самонадеянно подумал Борис, — в школе милиции достаточно наслушался».

Ровно в семь часов утра началась первая лекция, которую читал Виктор Александрович Савицкий. Он был в своей обычной красноармейской форме со свежим белым подворотничком.

Начал лекцию он несколько неожиданно:

— На днях исполняется четыре года со дня смерти замечательного русского судебного деятеля Анатолия Федоровича Кони. Это имя было известно всей России еще с середины 70-х годов прошлого века, когда царский суд под председательством Кони вынес оправдательный приговор революционерке Вере Засулич, стрелявшей в петербургского градоначальника Трепова. Анатолий Федорович Кони был одним из высоких сановников царского времени, когда произошла Октябрьская революция, но он не эмигрировал за границу, не примкнул к контрреволюционерам. Напротив, он открыто принял и признал Советскую власть.

Уже очень немолодой и больной человек, Кони читал лекции для рабочих и красноармейцев, преподавал уголовное право в Петроградском университете.

— Мне посчастливилось, — Виктор Александрович остановился и от волнения глубоко передохнул, — мне посчастливилось слушать лекции Кони. С тех пор я считаю его своим лучшим учителем. В моей работе следственника Кони был для меня примером. — В тоне Савицкого была глубокая убежденность. Чувствовалось, что о Кони он может говорить без конца и с неизменным восхищением. Он процитировал слова Кони об умении «находить душу живу» в самом закоренелом и мрачном преступнике и сказал:

— А ведь мы, советские следователи, имеем дело с нашими, советскими же людьми. Разве их судьбы могут быть безразличны нам?

Володя Осминин забыл про свой измятый костюм и слушал Савицкого, как-то по-детски приоткрыв рот. А Борис со свойственным ему чисто юношеским скептицизмом поглядывал на Виктора Александровича и думал, что все это теория, а вот когда же Савицкий перейдет к собственной следовательской работе и будет рассказывать какие-нибудь потрясающе загадочные и головоломные случаи из своей практики?

Но Савицкий, видимо, решил всю свою первую лекцию посвятить Кони. Он стал пересказывать, зачитывая целые куски по истрепанному небольшому томику, обвинительную речь Кони по делу об утоплении крестьянки Емельяновой ее мужем.

— Эта речь Кони особенно интересна для нас, следственников, — предварил свой пересказ Савицкий, — тем, что Анатолий Федорович как бы сам произвел следствие, опираясь не на вещественные доказательства, а на психологию людей, на их социальное положение и взаимоотношения.

Уголовное дело это почти шестидесятилетней давности имело место в Петербурге. В мелководной и тинистой речушке Ждановке был обнаружен труп женщины Лукерьи Емельяновой. Муж ее, служивший номерным в банях и накануне заключенный под стражу за драку, объяснил смерть жены как самоубийство «от грусти при предстоявшей семидневной разлуке с мужем». Полиция произвела дознание. Выяснилось, что бывшая любовница Емельянова Аграфена Сурина утверждает, что он сам утопил свою жену.

«Бывают дела, — сказал Кони в начале своей речи, — где свидетельские показания сбивчивы, неясны, туманны, где свидетели а многом умалчивают, многое боятся сказать… Настоящее дело принадлежит к такому разряду… Но тем выше задача обнаружить истину, тем более усилий ума, совести и внимания следует употребить для узнания правды».

«Усилий ума, совести и внимания», — повторил про себя Владимир. Какими простыми и точными словами определил этот человек то, что должен сделать суд. «А прежде суда, очевидно, следствие, то есть мы, люди, непосредственно сталкивающиеся с преступлением, — подумал Владимир. — И это всегда, во всем, в большом и малом, будь то крупное преступление, какое-нибудь убийство или мошенничество, вроде случая с Шепелявым и Нелькой Фиксатой».

Анатолий Федорович Кони, разбирая обстоятельства этого дела, шел по пути психологического и социального анализа жизни обвиняемого, убитой им жены и свидетельницы Аграфены Суриной. Он тонко разобрал социальное положение и характер Егора Емельянова.

…Лет шестнадцати Емельянов приехал в Петербург и стал банщиком при номерных, так называемых «семейных банях».

Смущенно кашлянув, Савицкий пояснил, в чем состояли обязанности «номерного».

…По характеру твердый, решительный, самолюбивый, неуступчивый, Егор привык цинично и грубо относиться к женщинам. Два года живя с Аграфеной Суриной, он обращался с ней, по словам свидетелей, «как палач».

Владимир вспомнил сцены, нередко происходившие на участке 23-го отделения: «Помогите! Напился, все топором крушит!» — и подумал: «И у нас еще такие есть. Сколько угодно! Пережитки, что ли!»

…Хотя Аграфена была под стать Емельянову — тоже натура энергичная, бойкая, тем не менее подсудимый разошелся с ней и женился на Лукерье, которая понравилась ему свежестью, чистотой, невинностью. Для Емельянова эти ее свойства представляли большой соблазн, сильную приманку, потому что он жил в последние годы в такой сфере, где их вовсе не полагалось. К тому же Лукерья была тихой, покорной, «безответной», по словам всех знавших ее.

Но минуло несколько недель, первые порывы страсти прошли, и Емельянову стало скучно с молодой женой. Уж больно она вялая и скучная, особенно по сравнению с Аграфеной, которая по-прежнему вертелась на глазах у Егора, которая была не прочь снова завлечь его. Вот так столкнулись три человека на одной тропинке. Что было делать Егору: махнуть на прошлую любовь рукой и вернуться к скучной молчаливой жене или жить с Аграфеной тайком? Тайком — неудобно во всех отношениях, дорого будет стоить, придется лгать, скрываться от жены, а Емельянов — человек самолюбивый, гордый, привыкший действовать самостоятельно. И естественно, что у Емельянова возникла мысль о том, что от жены надо избавиться.

— Ну и развелся бы, — шепнул Борис Осминину.

— Ты что, забыл? Развода-то не было, — тоже шепотом ответил Владимир.

Эту мысль Емельянов решил осуществить в день, когда его сажали за драку со студентом. Идя на убийство, он вызвал Аграфену, чтобы она при этом присутствовала.

— Зачем? — вслух удивился Борис. — Ведь это свидетельница!

Владимир толкнул приятеля в бок — не мешай слушать.

Савицкий читал по книге:

— «Понятно, что в человеке самолюбивом, молодом, страстном, желающем приобрести Аграфену, должно было явиться желание доказать, что