Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

— Я ему объяснил, что вы не бездельничаете… Останетесь на своем месте.

Разговор с Нелькой пошел вовсе не так, как думалось и хотелось Владимиру.

— Я ничего не знаю. В натуре, ничего не знаю, — повторяла она, развязно развалясь на стуле и закурив без разрешения. Она закинула ногу на ногу, высоко подняв юбку, и выглядело это вовсе не обольстительно, а жалко — тоненькие неоформившиеся полудетские ноги. Откровенного, по душам, разговора с нею не получалось. Но у Владимира был союзник, и к его помощи он в конце концов прибегнул. Осминин вызвал мать Марины Кузнецовой.

— Вот видите, — сказал Владимир матери, — ваша дочь все не может решить, какой ей выбрать путь. Прийти ли через какое-то время домой, к вам, с чистым сердцем, честным человеком, или губить свою жизнь дальше. Положение у нее серьезное. За нею числится несколько краж. И сегодня она была задержана при дележе краденых вещей. От тюрьмы ей не уйти. Но суд может учесть ее чистосердечное раскаяние и наше ходатайство, и тогда мы сможем направить ее в детскую коммуну.

— Мариночка! Доченька моя! — протянула мать к ней руки. — Ведь это последнее, не то совсем пропадешь, никто нам больше не поможет!

— Я подумаю, — с трудом выдавила из себя Марина-Нелька. Она сидела теперь, закусив губы, опустив глаза, сжав руки так, что у нее побелели пальцы. Видно, изо всех сил старалась сдержаться, не показать своего смятения и отчаяния.

— Раздумывать некогда, — спокойно сказал Владимир. — Протокол сейчас должен быть оформлен и передан дальше, по начальству. И от того, что в этом протоколе будет написано, зависит твоя дальнейшая судьба. Начальство не подпишет ходатайство о Болшевской коммуне, если не будет уверено, что все прошлое ты перечеркнула и никаких «хвостов» не осталось. Нам нужно полное призвание.

— Значит, я должна выдать человека, которого люблю?

— Это Шепелявого-то? — спросил Владимир. — Нашла кого любить!

Нелька презрительно дернула плечом:

— Это мое дело!

— Конечно, твое. Ну, а если любишь его, так, наверное, и добра ему хочешь? Или думаешь, что он должен остаться вором на всю жизнь?

— Ничего я не знаю! Знаю только, что не простит он меня!

— Вот как — не простит! Он тебе, значит, дороже, чем честная жизнь, чем мать!

Нелька долго молчала, глядя в пол.

— А вы отпустите меня до суда? — вдруг спросила она.

— Не знаю. Я этого решать не могу. Это надо спросить у Щеколина.

— Поговорите с ним! Очень вас прошу!

«Хитришь ты что-то», — подумал Осминин. Вместе с тем ему пришло в голову, что девушка просто боится тюрьмы. И он пошел к Щеколину.

— Отпустить, — протянул Щеколин, — это надо еще подумать. А если вы ее больше не найдете? Сколько раз ее судили, не заключая под стражу?

— Три раза… И четыре привода было…

— Вот видите. Можно ли ей доверять? И эта ее так называемая любовь к вору. Я думаю, ее надо изолировать. Закончить следствие в два дня и прекратить дело.

— Товарищ начальник, такую молоденькую и сразу в тюрьму? Совсем она пропадет.

— А о чем раньше думала? Если бы в первый раз попалась, то и разговора бы не было. Да еще торгуется! Нет, в Болшево мы направляем только чистосердечно раскаявшихся. А то поместим в хороший коллектив, а затем откроются старые дела — снова ее под суд отдавать? Скажите Кузнецовой, что здесь не частная лавочка, здесь не торгуются. Даст чистосердечные, откровенные показания — направим в колонию. Нет — пусть сидит в тюрьме. Отпускать до суда не разрешаю. Вина Фиксатой и Шепелявого доказана, и нам не формальное признание нужно, а чистосердечное раскаяние.

С таким ответом Владимир вернулся к Кузнецовой. Мать была совершенно подавлена, а дочь сидела все так же неподвижно, сжав руки.

— Ты подумай хорошо, Мариночка! — уговаривала женщина. — Может, еще и не поздно все исправить. Подумай! А я все для тебя сделаю, как славно еще мы с тобой заживем…

Когда Владимир вернулся к себе в отделение, Косых встретил его сообщение об аресте Нельки с каменным лицом.

— И целый день с нею проваландался? А я что приказывал? Я приказывал передать дело Каланову? Почему не исполняешь приказаний?

— А почему я должен передавать дело, которым давно занимаюсь и, как видите, не без толку?! И вообще — что вы ко мне придираетесь? — вспылил Владимир. — Ведь видите, что я не баклуши бью, а все время отдаю службе!

— Придираюсь?! — тоже взъярился Косых. — А кто за тебя другими делами будет заниматься? — И он бросил к нему на стол целую стопку протоколов.

Осминин бегло просмотрел тот, что лежал сверху, и увидел, что сегодня, в двенадцать часов двадцать минут дня, с применением коловорота обворована квартира инженера Петрова. Владимир так и застыл.

— Я начальству ничего сообщить не могу. Ты про первый же случай накапал Вулю, у него теперь это дело на контроле. А у нас что получается: ларек обчистили — не чешемся, сегодня вор опять нас обделал! Если в течение двух дней все не раскроем — разогнать нас мало! Ведь это насмешка! Воруют в квартале от отделения, а мы эту вшивку Фиксатую ищем, которая еще в прошлом году, да и не в нашем районе какие-то там зипуны стянула! И подумать только, сколько на это времени ушло!

Не все из того, что сказал Косых, было справедливо, но Владимир подавленно молчал, потому что понимал — сейчас на карту поставлена честь отделения, и этот проклятый вор с коловоротом во что бы то ни стало должен быть задержан…

Совершенно расстроенный, Владимир вышел во внутренний двор, разыскивая Соколова, посоветоваться о деле вора с коловоротом.

Соколов встретил Осминина приветливо:

— Говоришь, еще одну квартирку ковырнули? И Гришка не велел ко мне ходить? Самолюбием болеет. Зря он так-то. Надо скопом блатных тормозить. Видишь, какое тут дело — мы с Перфильевым думали на одного — на Миньку Калиберного. Он когда-то в вашем районе обитался. Да вот навели справки, а нам ответили, что он сидит в Вятской колонии и в прошлом году ему еще срок добавили. Знаем мы еще одного, который так же работал — Крыж по прозвищу. Так он «завязал» и в Таганрог уехал. Разве что приехал сюда вспомнить старое? Но тогда он бы у кого-нибудь из приятелей объявился, а об этом ничего не слышно… Ты бумажку-то насчет Калиберного возьми, ее к делу надо подшить.

Опять неудача. Но этим неприятности для Владимира не кончились. Утром, едва он только приехал в МУР, дежурный вручил ему заклеенный конверт.

— Из тюрьмы просили вам передать.

На