Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

Владимир вскрыл конверт, достал лист довольно мятой бумаги и, сев на подоконник, начал читать: «Стихи? Что за черт?»

Я рано ушла от родительских глаз.

Взросла я в халупке убогой.

С другим я в недобрый отправилась час

Чужой и позорной дорогой.

Родные рыдают, им жизнь не мила,

Мать плачет в бессонные ночи.

И горе скрутило отца-старика;

Поехать искать меня хочет.

«Какой отец? — недоуменно подумал Владимир, но потом сообразил, что стихи, наверное, чужие, кто-то в камере продиктовал их Нельке, а может быть, она и раньше их знала.

А годы бежали, как дни все текли.

Своей неизменной чредою…

Однако родители все же нашли

Меня за тюремной стеною.

Застыла в молчаньи. Заплакала мать,

Забывшись в мучительной боли.

Отец-старичок стал меня обнимать

Рукой в застарелых мозолях.

«Вернись к нам обратно, мы любим тебя!» —

Рыдая, мне мать говорила,

И сердце рвалось к ним, обоих любя,

Но старая страсть победила.

И плакала мать. В этот горестный день

Родимая дочь оттолкнула!

Одну, бесконечно больную ступень

Я в жизни тяжелой шагнула!

Владимир не успел обдумать это незатейливое стихотворение, как снова подошел к нему дежурный и сообщил:

— Есть еще заявление от Кузнецовой на имя начальника МУРа. Может, сам передашь?

Владимир взял написанное на такой же измятой тетрадочной страничке заявление:

«Начальнику Вулю

Прошу меня на допросы не вызывать, все равно показания давать не буду. А в колонию вашу пускай идут кусочники.

Я стояла на льду и стоять буду.

Я любила ширмача и любить буду.

З/к Кузнецова, она же Нелька Фиксатая».

И здесь не обошлось без воровской песни! Владимир машинально еще раз перечитал оба листка. Значит, в этой борьбе за человека он потерпел поражение. Может быть, надо вчера было еще поговорить с Нелькой, переубедить ее. Да не смог он, работы невпроворот. В камере же у Нельки и времени, и советчиков достаточно. Видно, прав Щеколин — одними разговорами испорченного человека не перевоспитаешь… Ах, как обидно. И как жалко мать! Всегда жалко матерей, им тяжелее всего. Нет, мало поймать преступника — только «старички» видят в этом свою задачу. А Владимир отчетливо понимал — только тогда он почувствует себя настоящим работником уголовного розыска, когда на его счету будут люди, вернувшиеся к честной жизни! Только тогда!

Находка на вокзале

Осминин поднял голову от стола. Неужто он задремал? И почему так звенит в голове, словно его чем-то ударили?

Он только что закончил допрос воришки, пытавшегося расстегнуть сумку у покупательницы в магазине. Было уже около часу ночи. Для Владимира, привыкшего к ночным бдениям, это было совсем не позднее время. Но, очевидно, давало себя знать утомление последних дней, связанное с поисками «Коловорота». Косых и Каланов ушли в обход в Сокольнический парк, а его оставили разбираться с арестантами.

Он отправил хнычущего воришку и, как видно, не совладав с дремотой, заснул. Нет, надо взбодриться, взять себя в руки. Там, в дежурной комнате, кажется, еще оставались арестованные. Надо закончить со всеми.

Он поднял трубку телефона, но в мембране противно защелкало от встречного звонка.

— Двадцать третье? Двадцать третье?

— Да, да! Я слушаю вас!

— Помощника уполномоченного Осминина нет поблизости?

— Я вас слушаю!

— Ах, это ты, пропащая душа! — голос сразу стал мягким, веселым.

— Борька! Здравствуй! Знаешь, я вчера…

— Погоди! Ты просился на происшествие? Получай! На Казанском вокзале у камеры хранения обнаружили труп. Я сейчас выезжаю.

Осминин подумал: «Хорошо, что кроме меня в отделении никого нет. А то бы Косых ни за что меня не послал — сам побежал бы».

Владимир накинул плащ и быстрыми шагами, почти бегом, направился к вокзалу.

Ночь была холодной и дождливой. В Москве в сентябре редко бывает такая скверная погода. Но Владимир почти не заметил ни дождя, ни холода — так он был возбужден тем, что идет по настоящему делу.

Быстро прошел вестибюль, направился к камерам хранения. Там у входа стояли стрелки железнодорожной охраны, сдерживая возбужденную толпу.

— У меня билет на поезд! — кричал мужчина в очках и шляпе, издали размахивая картонным четырехугольником.

— С билетом проходи!

Владимир почти вприпрыжку спустился в подвальный этаж, где находились камеры хранения.

Бориса он увидел сразу. Тот был в новенькой кожаной куртке. Сосредоточенный, серьезный, он записывал что-то в блокнот.

На полу навзничь лежал труп, около которого на коленях стоял врач. Здесь же были уполномоченный транспортного ГПУ, пожилой человек в гимнастерке с черными петлицами, фотограф, прилаживавший свою аппаратуру, эксперт НТО и два понятых — носильщики в белых фартуках. Борис кивком головы поздоровался с Осмининым.

— Смерть наступила несколько часов назад, — констатировал врач.

Владимир, только подойдя совсем близко, разглядел, что труп был зашит в распоротый теперь до половины пакет.

Врач, острым, как бритва, скальпелем подпарывал дальше сшитую суровыми нитками парусину. Лысая голова покойника время от времени глухо стукалась о каменный пол.

От двух огромных рефлекторов, установленных для фотографа, было необыкновенно светло. Фотограф сделал несколько снимков.

Владимир подумал: как все это не похоже на то, чем ежедневно занимается он! Ему и жутковато было смотреть на труп, даже какой-то неприятный озноб пробрал, и вместе с тем он не мог не позавидовать Борису. Ведь тоже совсем недавно пришел в МУР, а вот пожалуйста — фотографы, медицинские эксперты!

Вдруг в помещение камеры стремительно влетел паренек — в дверь еще была видна рука стрелка, пытавшегося схватить его за полу.

— Товарищ уполномоченный! — едва переводя дух, позвал он.

Борис обернулся.

— Мне не вас, — объяснил паренек, ища кого-то глазами.

Лицо его горело, маленький — пуговкой — нос покрылся потом.

Осминин узнал в пареньке своего осодмильца.

— Акишин! Ты чего?

— Мне вас по секрету нужно…

— Тебя Косых за мной послал?

— Да нет, я по этому делу, — парнишка указал глазами на труп.

Все насторожились.

— Ну, говори.

Парень медлил, недоверчиво озираясь на присутствующих. Тогда Осминин подозвал Бориса, и они втроем отошли в сторонку. Паренек заговорил свистящим шепотом:

— Сейчас в обходе у вокзала были. А там уже кругом идут разговоры, что, мол, труп нашли. Мы — сюда, а стрелки не пускают, хотя мы и с красными повязками. А вы говорили, что мы все равно как милиция.

— Ты по существу, —