Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев

оказался фронтовой товарищ его отца. Пока был жив отец, все шло хорошо. Оба держали его, так сказать, в поле своего зрения. Когда же отец умер, отношение начальника как-то изменилось: Миронов стал ощущать излишнюю снисходительность, мелкую опеку: туда не лезь, этого не делай. Может, в этом проявлялась «забота о сыне лучшего друга»? Но так или иначе этот повышенный интерес к своей личности стал его раздражать. На время отпуска он отправился в путешествие по волжским городам. Излазил все от Горького до Астрахани. Побывал и в Казани… («Так вот откуда томик стихов Тукая!»). А в самом конце путешествия заглянул в Уфу, к своему дяде. Он тоже из милицейских. Рассказал ему о своей работе, неудовлетворенности. И родилась идея… В горотдел он уже вернулся, чтобы ходатайствовать о переводе…

– Ты не поддерживаешь теперь никаких связей со своим прежним начальником? – спросил Ахмеров, как-то испытующе посмотрев на участкового.

– Нет, почему же? Переписываемся… Зовет меня обратно. Да что толку! Выбор сделан…

– А как у тебя здесь, на новом месте? Небось, тоже не все гладко?

Участковый, моргая, улыбнулся.

– Тоска была. Да еще какая! Жгучая, нестерпимая. Друзей вспоминал, отца, свою прежнюю работу. – Он повернулся к комоду и с нескрываемой нежностью посмотрел на фотографию. – Хорошо еще, она… Приехала в первые же каникулы. Не приехала, а душу озарила!

– Ну, а сейчас? – Ахмерову этот парень нравился все больше и больше.

– Сейчас, кажется, все в порядке. Привык. И к людям, и к бревенчатым избам, и к еловому лесу, что подступает к самому забору… – Он вдруг оживился: глаза заискрились задорным огоньком. – Ты знаешь, работа все перемалывает. Нет ничего лучшего, что бы так подавляло отрицательные эмоции, сводило их к нулю. И не только работа. Я ведь еще учусь заочно на третьем курсе юрфака… Бывает, конечно, взгрустнется иногда, но что поделаешь. Это, наверное, случается с каждым. – Он помолчал и добавил шутливо: – Не думай, не обойдет и тебя стороной химера грусти.

Ахмеров взглянул на него с удивлением.

– Ты считаешь, что я приехал по скучному делу?

– Зачем же? Скучных дел нет, а есть скучные следователи. Так, кажется, гласит следственная этика?

– Да, но дело не только в этике. Сегодняшняя дискуссия в кабинете председателя – разве она не предвещает интересных ситуаций? Кстати, Зубков… Почему он так защищает Васильеву? Что они – родственники?

– Более чем родственники. Полина Ивановна года два воспитывалась в семье Зубковых…

– Вот как? Я этого не знал. – Следователь задумался на минуту, мысленно оценивая услышанную новость, и снова обратился к собеседнику с вопросом: – А что думаешь об этой женщине ты, как участковый?

– Я? Ну, если, скажем, идти обратно от теории Чезаре Ломброзо, то Полина Ивановна и впрямь вряд ли могла совершить преступление. – В голосе Миронова слышалась некоторая ирония.

– Не понимаю, – обронил следователь.

– Все выглядит очень просто. Этот психиатр изобрел некий тип людей с низкими лбами и приплюснутыми носами, норовящих чуть ли не с самых пеленок творить злодеяния. А раз есть они, то непременно должны существовать и те, кто прямо противоположен им. Антимир, короче говоря… Так вот, Васильева по своим внешним данным принадлежит именно к этому антимиру…

– А если серьезно?

– А если говорить серьезно… – Миронов замолчал.

Ахмерову показалось, что участковый слишком долго медлит с ответом. Наконец, он договорил:

– Я, Ахмет Шарипович, просто затрудняюсь сказать что-либо определенное. И вот почему: когда Бердников расследовал это дело, я был на экзаменационной сессии. Вернулся как раз в тот момент, когда он заканчивал расследование. Выглядел он очень усталым и, по-моему, имел твердое убеждение насчет этих сережек. Если бы я даже и предложил ему свои услуги, то вряд ли он пожелал бы ими воспользоваться. Так что пищи для размышлений у меня почти не оставалось…

– А у меня ее много, слишком много… – вздохнул следователь.

– С чего же ты думаешь начинать? – деловито спросил Миронов.

– С вызова Васильевой, пожалуй.

– Хорошо. Утром я пошлю ее к тебе. Сам поеду в лесничество. Вернусь к полудню, не раньше.

– Где я смогу встретиться с нею?

– В опорном пункте. Это недалеко. Я объясню тебе все и оставлю ключи… Ну вот и поспел, кажется, наш ужин.

– Да. И картошка, и яичница на славу…

Глава пятая

Васильеву можно было бы назвать красавицей, если бы не бледность лица и темноватые круги под глазами – следы долгих раздумий.

Высокая, стройная, в слегка приталенном бежевом пальто и такого же цвета сапожках, она вошла в кабинет неторопливо, тихо поздоровалась и встала у входа. Лишь после вторичного приглашения подошла к столу, за которым сидел Ахмеров, и медленно опустилась на стул. Глаза ее смотрели пристально, излучая боль и задумчивость. На какой-то миг Ахмерову даже стало не по себе.

Васильевой было тридцать, но выглядела она значительно моложе. Сидела молча, теребя пальцами тонкий цветастый платок, который успела снять еще до того, как зашла сюда, и ждала. Казалось, она ни за что не заговорит первой, раз ее пригласили сюда, сочли нужным свидеться с нею…

– Я следователь Ахмеров. Приехал по вашему делу, – не стал испытывать ее терпения Ахмеров и как бы в подтверждение своих слов положил на стол внушительный по толщине томик бумаг.

Она молчала.

– Вы не рады? – осторожно осведомился следователь.

– Нет, почему же? – разомкнула она губы и нехотя улыбнулась. Лицо ее от этой улыбки потеряло привлекательность. – Просто я вспомнила: вот так же мне представлялся и ваш предшественник.

– Бердников? Вот не знал. Иначе придумал бы что-нибудь другое.

– Придумать можно все… – почти полушепотом произнесла Васильева. И вдруг, странно встряхнув головой, положила на стол перед следователем свои дрожащие руки, наклонилась к нему и заговорила торопливо, сдавленным грудным голосом:

– Товарищ следователь… Товарищ Ахмеров… В последние дни я очень много думала. О правде и кривде, о людях. О себе, своем прошлом и будущем. Словом, обо всем, о чем только можно думать. И знаете, что решила? Ни к чему все это. Эти проверки, допросы, бесконечное собирание бумаг. Ну, в самом деле, зачем?.. – На глазах у нее появились слезы. Она вытерла их платком. – Уезжайте, прошу вас. Я завтра же поеду в райцентр, заберу свои бумаги…

Следователь подождал, пока она успокоится, и сказал тоном, в котором было разве лишь недоумение:

– Я не совсем понимаю вас, Полина Ивановна. То вы писали, просили помощи. И, наверное, это было сделано после раздумий не менее тягостных, долгих. Ведь вашему письму предшествовали не дни – месяцы, а теперь…

– Да, писала. Знаете, рассчитывала на чудо.