Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев

проявлялись на ее открытом красивом лице, в движениях рук. Казалось, каждая мышца, каждый нерв подчинены биению ее сердца, то тихому и ровному, то взволнованному и торопливому. Рассказывая, она словно бы не замечала сидевшего перед нею следователя.

– Однажды он вернулся домой с газетой, прочитал мне объявление о наборе рабочих в Якутию и сказал, что поедет туда. Я, конечно, отговаривала его, но напрасно: он уехал. Писал: устроился как нельзя лучше, хорошо зарабатывает. Я ждала его, поступила заочно в сельскохозяйственный техникум. Ведь когда учишься, время идет гораздо быстрее. И оно прошло, это время…

Тяжелый вздох рассказчицы насторожил следователя ожиданием трагической развязки. Он нахмурил брови. Васильева не останавливалась, желая, видимо, скорее выговориться.

– Я получила от Сережи телеграмму, – выделила она последнее слово. – Стала готовиться к встрече. А на другой день новая телеграмма. Из Челябинска. Меня срочно вызывали в прокуратуру. Оказалось, Сережу убили в пути. Зашел в ресторан, разговорился с незнакомым человеком, угостил его, а потом, когда развязался язык, стал похваляться Якутией, заработанными деньгами. Тот, значит, и не упустил случая, заманил его к себе на квартиру… Словом, все это для меня как страшный сон. Не знаю, как только выдержало сердце. Но потихоньку все улеглось. Я окончила техникум, переехала в Большие Вязы. Ну, а потом избрали в сельсовет. Вот, пожалуй, и все. Как видите, ничего примечательного в моей биографии нет. Одни неприятности, можно сказать… – И она в первый раз за все время перевела взгляд на следователя.

Ахмеров мягко возразил:

– Да я бы не сказал этого. Было в вашей биографии, вероятно, и много светлых страниц. Мне, например, известно, что несколько лет назад вас наградили орденом!

Лицо Васильевой неожиданно осветилось улыбкой.

– Было и такое, – сказала она простодушно. – Но как поется в песне, сладкой ягоды только горстка, горькой ягоды два ведра…

Ахмеров ничего не ответил на это, спросил о деле.

– Скажите, Полина Ивановна, давно вы были знакомы с Уваровой?

Васильева вздрогнула.

– С Уваровой? – переспросила с непонятным волнением. – Да. Она, как и мои родители, была верующей, и когда мы жили еще в Предлесье, иногда наведывалась к нам с делами господними. После смерти отца посещения ее прекратились, а когда я переехала в Большие Вязы, она, видно, по старой привычке, снова стала изредка захаживать. Так, с разными мелочами…

Следователю показалось, что она чего-то недоговаривает.

– Вы не чувствовали никакой враждебности, неприязни с ее стороны? – спросил он.

Васильева отрицательно покачала головой.

– Ну, а серьги… Как вы думаете, почему она выбрала именно серьги?

Следователь нарочно сказал «выбрала», предоставив Васильевой возможность расценить это слово по-своему, а отсюда и ответить на поставленный вопрос. Это был один из приемов, к которым прибегают, когда требуется не просто получить от собеседника прямолинейный ответ, а заставить его поразмыслить, ощутить и свою причастность к поиску истины.

– Не знаю, – сдержанно ответила Васильева, и глаза ее посуровели, на лбу обозначились две неглубокие складки. Она потерла кончиками пальцев виски, на которых золотились локоны, и произнесла: – А впрочем… Я подумала вот о чем. В детстве мне очень нравились сережки. Не было дня, чтобы я не упрашивала мать купить их. Она отмахивалась, сердилась и, видимо, желая раз и навсегда отбить у меня охоту к ним, описала в самых страшных словах боли и муки, которые якобы выпадают на долю тех, кто прокалывает мочки уха. Я же поняла ее слова, как последние колебания перед уступкой, и на следующий день пошла к соседке Серафиме и со слезами на глазах уговорила ее продырявить мне уши. Мать была неумолима. Боялась, что серьги придутся не по нраву господу богу. А потом, когда я уже могла купить их сама, тоже не получилось: то стеснялась, то не знала, как выбрать покрасивее. Так и проходила всю жизнь с продырявленными ушами. – Она потрогала себе мочку уха и тихо рассмеялась. – Обо всем этом я как-то рассказала Уваровой. Вот она, может быть, и решила меня «осчастливить»…

– Понятно, – обронил следователь. – А теперь я, пожалуй, возьму протокол.

Он придвинул к себе чистый бланк и начал заполнять его первую страницу, где указываются анкетные данные допрашиваемого. Ахмеров не любил эту часть процедуры. Стереотипные вопросы. Столь же стереотипные ответы. Ему всегда было жаль времени, потраченного на заполнение этих граф, в особенности когда допрос не требовал отлагательства или имелась реальная причина для полезного откровенного разговора. А теперь, когда Васильева уже многое рассказала ему из своей жизни, эта формальность выглядела просто нелепостью.

Заполнив страницу, Ахмеров перевернул лист:

– На предыдущих допросах, которые вел следователь Бердников, вы упоминали о посещении Уваровой вашей квартиры незадолго перед судебным процессом. Расскажите об этом подробнее.

Васильева как-то сгорбилась и устало закрыла глаза.

– Хорошо, – наконец, выговорила она со вздохом. – Как мне помнится, произошло это примерно за неделю до суда. Я была дома одна и зашла в чулан набрать муки. Тут появилась Уварова. Она окликнула меня из сеней, – наверное, увидела, что отперта дверь чулана. «Я здесь, тетя Женя, проходите!» – отозвалась я. Она заглянула в чулан, подождала у двери, пока я наберу муку, а потом вместе со мною вошла в избу. Я приглашала Уварову в зал, но она отказалась, устроилась на стуле прямо в прихожей.

– Там, где находился ваш сундук? – уточнил следователь.

– Да. Я отнесла муку на кухню и тотчас вернулась к Уваровой. Она продолжала сидеть на своем месте, я присела напротив, на краешек сундука. Уварова стала укорять меня за то, что я сообщила о их проделках в милицию, грозилась навести на меня черные хвори. «Ладно, Полина, – говорила она, то злобствуя, то заливаясь слезами, – ты поддалась соблазну дьявола, взяла на душу грех. Так искупи его теперь. Помоги нам. Ты все-таки властью большой обладаешь. Вспомни, мы тебя еще девчонкой знали, с отцом твоим и матерью из одного блюда ели. Помоги нам, а мы уж не поскупимся…» Словом, был у меня с нею неприятный разговор. Не знаю, сколько бы он продолжался, если бы я не указала ей на дверь… Уварова ушла, осыпая меня проклятьями. Больше я ее и не видела.

Следователь сидел безмолвно, как бы взвешивая каждое услышанное им слово. Воцарилось молчание. Чтобы не затягивать его, он озабоченно спросил:

– Скажите, Полина Ивановна, а долго вы пробыли на кухне, пока Уварова сидела в прихожей?

– Нет, я вернулась сразу же.

– И вы полагаете, что Уварова не могла воспользоваться вашим отсутствием, чтобы подбросить в сундук серьги?

– Не могла, конечно. Прошли всего секунды. Да и на сундуке стояла швейная машинка в футляре,