Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев

– Вы правы, – согласился Ахмеров. – Но могло быть и так, что Уварова зашла в дом в то время, когда вы находились в чулане, а потом нарочно окликнула вас, чтобы засвидетельствовать свой приход…

Васильева отрицательно покачала головой.

– Нет-нет. Я слышала, как открывались ворота и залаяла собака.

– У вас есть собака?

– Да. Бонька.

– Бонька? Интересная кличка.

– Собака старая уж. Осталась еще от отца…

– И мышей не ловит, и двор не сторожит? – улыбнулся Ахмеров.

– На пенсию просится, – улыбнулась в ответ Васильева. – Но лает лихо. А ночью, если не распознает, и за ногу цапнуть может.

– Ясно. И еще одно, Полина Ивановна: как раз за четыре дня до судебного процесса вы ездили на сессию райсовета и ночевали в райцентре…

– Верно. После сессии мне пришлось решать кое-какие вопросы, и поэтому я опоздала на поезд.

– Возвратившись домой, вы ничего подозрительного не заметили?

– Что вы имеете в виду?

– Не мог ли кто тайно проникнуть в вашу квартиру…

– Вроде нет, все было в порядке, – пожала плечами Васильева. – Окна и двери целы. Замок на месте. Притом он у нас особой конструкции – собственное изобретение мужа. И память… Нет, я думаю, в дом никто не проникал.

Записав в протокол показания Васильевой, Ахмеров решил: для первого раза достаточно. Он видел, что Васильева находится в состоянии возбуждения, а это всегда чревато срывами, которые могут отразиться на дальнейших встречах и беседах. Да и сам он чувствовал: надо передохнуть.

Положив протокол на стол перед Васильевой, Ахмеров предложил:

– Прочитайте, пожалуйста, и распишитесь. Вот здесь.

Когда и с этими формальностями было покончено, он начал складывать все бумаги в портфель.

– Я вас не задерживаю более, Полина Ивановна. Вы можете идти.

Васильева встала и медленно, неслышными шагами направилась к двери. Перед тем, как выйти, обернулась:

– Скажите, я зря все это затеяла?

– Не знаю. Пока не знаю, – ответил следователь.

Оставшись один, Ахмеров предался размышлениям.

Итак, состоялась их первая встреча. Что она дала ему? Несомненно, многое из того, что он услышал, свидетельствовало о добропорядочности этой женщины. Взять, к примеру, маленький забавный эпизод с сережками, которые снились ей в детстве по ночам и которым впоследствии суждено было омрачить и без того нескладную жизнь ее. Разве этот рассказ не говорит об искренности и прямолинейности? А упоминание о загадочном посещении Уваровой… Ведь будь Васильева носительницей даже самого малого вероломства, разве не могла бы она истолковать этот случай в свою пользу, особенно после того как Бердников сам использовал его в качестве наиболее веского доказательства, вынося постановление о прекращении уголовного дела? Или та ночь, когда она отсутствовала дома? Да, здесь невольно приходится думать о какой-то роковой случайности… Ну, а если все-таки минутная слабость? Обольщение, способное ломать уклад даже самых сильных людей? Н-да… Значит, все остается на своих местах. И сундук. И серьги. И заявление Уваровой. А приобретено лишь впечатление. Первое впечатление, которое бывает порою так обманчиво…

Вспомнив, что находится в кабинете участкового уже добрых два часа, но так и не успел еще разглядеть его хорошенько, следователь вышел из-за стола и окинул взглядом помещение.

Большие светлые окна. На подоконниках и на стене, в проемах между окнами – цветы в декоративных кашпо и горшочках. Половину другой стены занимала цветная рельефная карта, судя по всему, обслуживаемого участка. А это? Ахмеров склонился над небольшой витриной. Тут, похоже, нечто более занимательное, с комментариями. Прочитал: «Самодельная финка Толкунова… Ломик, которым взломан сарай Караваевых…» Заметил и две одинаковые пули: одна – обнаружена у некоего Ишмеева, другая извлечена из трупа подстреленного им лося… Миниатюрный криминалистический музей, стало быть? Неплохо, участковый!

Ахмеров осмотрел библиотечку, перелистал массивный альбом с судебными фотографиями и, довольный этой маленькой экскурсией, возвратился на свое место.

Обычно Ахмеров был придирчив к знакомству. Но сейчас ловил себя на мысли, что Миронов сразу же произвел на него хорошее впечатление, хотя и сам не знал еще, что ему больше всего нравилось в этом парне. Прост. Умен. Откровенен… Следователь улыбнулся. Откровенен-то откровенен, а вот от прямого ответа на вопрос вчера уклонился. Пустился в рассуждения о каких-то там Ломброзо и антимирах… Впрочем, это была, возможно, его маленькая хитрость. Какой же участковый без хитрости!..

Телефонный звонок прервал его дальнейшие размышления. Ахмеров спешно поднял трубку.

– Алексей Николаевич? – спросил учтивый мужской голос.

– Нет, это следователь Ахмеров.

– А-а, Ахмет Шарипович, здравствуйте! Вас беспокоит Шамаев! – Теперь Ахмеров отчетливо распознавал голос председателя сельсовета.

– Здравствуйте, Прохор Ильич! Я слушаю вас!

– Как продвигаются дела? – по-свойски приветливо спросил председатель. – Скоро ли услышим ваше заключительное слово?

– Спасибо, пока все идет нормально. Ну, а что касается заключительного слова, то говорить о нем, я думаю, еще рановато. Поспешность в нашем деле противопоказана…

– Это верно, – согласился Шамаев. И вдруг спросил каким-то тихим и вкрадчивым голосом: – Вы одни?

– Да. А что?

– Мне надо поговорить с вами по одному вопросу. Кстати, он, как мне кажется, имеет прямое отношение к тому, чем вы сейчас занимаетесь.

– Пожалуйста, Прохор Ильич, приходите!

– Хорошо. Я буду у вас минут через десять!

Шамаев, как и обещал, явился быстро. В руке – изящная черная папка. Не раздеваясь, прошел в глубь кабинета, еще раз поздоровался и сел, положив папку на стол. Затем он снял шляпу, вытер платком взмокший от быстрой ходьбы лоб.

– Я отдаю себе отчет в том, – неторопливо, делая ударение на каждом слове, начал он, – что этот визит может быть истолкован по-разному и не в мою пользу. И тем не менее я хочу заверить вас, Ахмет Шарипович, что он продиктован исключительно велением совести. Я всем сердцем уважаю Полину Ивановну. Поверьте! Но, как говорили древние, истина иногда дороже друга…

Ахметов слушал его, пытаясь проникнуть в суть дела. Наконец, Шамаев раскрыл папку и, вытащив оттуда два каких-то листа, положил их на стол.

– Вот, взгляните, пожалуйста!

Это были два изрядно обтрепанных письма. Одно написано в форме обычного заявления «неким Феофановым, жаловавшимся, что его жена купила у Уваровой за пятьдесят пять рублей кофту, которая, как выяснилось позже, стоила всего тридцать рублей. Феофанов просил содействия в возвращении переплаченных денег». Другое письмо было более объемистым, анонимным. Оно касалось Уваровой, ее дочери и зятя Кожемякиных. Приводились многие факты продажи ими разных вещей и предметов по завышенным ценам. «До коей же поры, – писал автор, не лишенный чувства юмора и наблюдательности, – эти трутни будут соблазнять души грешные вывешенными