Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев

– Почему из Москвы? Ах, да… – спохватился Ахмеров. – Столица, высокое мастерство… Вы это имели в виду?

Следователь задумался. О том, что Васильева натура противоречивая – простое в ней соседствует со сложным, искренность со скрытностью, житейский опыт с наивностью, – он понял еще в кабинете секретаря райкома, когда тот оглашал ее письмо. И теперь еще раз убедился в справедливости своих выводов. Последние слова Васильевой о столичном следователе тоже ничуть не удивляли. Стремление во что бы то ни стало одолеть свою беду посредством участия известных следователей, адвокатов, работающих в солидных городах и учреждениях, присуще и людям умудренным, степенным. И, пожалуй, даже больше, чем неискушенным. Он вспомнил, как однажды во время осмотра места происшествия, – а работал он тогда следователем лишь второй год, – отец пострадавшей, солидный мужчина, наблюдавший за его действиями, небрежно бросил стоявшему рядом приятелю: «Неужели не нашли никого кроме этого мальчишки…» На следующий день он застал этого мужчину в кабинете у прокурора. Как выяснилось, тот требовал следователя более надежного и авторитетного. А через неделю почитатель шерлоков холмсов приносил ему свои извинения…

Следователь взглянул на Васильеву чуть исподлобья и, тут же опустив глаза, без обиняков заговорил:

– Может быть, в вашей надежде, Полина Ивановна, и есть какой-то резон. Но только зачем ходить так далеко? У столицы своих дел предостаточно. Кстати, в Москве работают следователями два моих товарища, с которыми мы вместе учились в университете…

Поняв, очевидно, что сказала то, что может обидеть следователя, Васильева покраснела, болезненно сжала в колечко губы.

– Извините, пожалуйста, меня, – сказала она, положив платок на колени и тронув ладонями горящие щеки. – Я совсем заговорилась. Словом, не то имела в виду. Мастерство здесь ни при чем. Просто… Просто всем это, должно быть, уже надоело. Ведь следователь Бердников… Павел Федорович целых два месяца разбирался. А теперь вот вы. Разве это…

Она сдвинула на переносице брови, но, так и не найдя нужных слов, вздохнула и замерла на стуле, слегка опустив голову.

– Ну, если вся причина только в этом, – следователь побарабанил по столу пальцами, – то, право, незачем ломать голову. Давайте лучше приступим к делу.

– Хорошо, – ответила она. – Вы, наверное, будете допрашивать меня?

– Да, следственная наука, к сожалению, еще не изобрела иного способа распознания истины, – улыбнулся Ахмеров. – Впрочем, вы, Полина Ивановна, можете считать, что между нами происходит беседа. Просто беседа. И пусть мои вопросы не смущают вас. Ведь журналисты тоже задают вопросы, и на них никто не обижается.

Васильева сдержанно улыбнулась: мол, знаем мы ваши вопросы…

Следователь сделал вид, что ничего не заметил, и, скользнув взглядом по обложке лежащего перед ним дела, произнес доверительно:

– Расскажите о себе.

– О себе? – удивилась Васильева. – Разве вам это будет интересно? В моей биографии… – Она неожиданно прервалась, но, вспомнив о своем обещании, только что данном следователю, сказала: – Хорошо, слушайте… Родилась я в Предлесье. Это небольшая деревушка, и находится она в трех километрах от станции. Да вы проезжали ее, когда ехали сюда.

Ахмеров кивнул головой.

– Вот в этой деревне и прошло мое детство. Может, оно было бы радостным, если бы не родители. Не подумайте, что они – плохие люди. Нет. Просто они верили в бога. До фанатичности. По вечерам у нас собирались верующие. Кого только среди них не было! А их песни… Они до сих пор в моей памяти, как стенанье усопших душ. Можете себе представить, во что мне обходилась учеба, пионерские сборы и даже обычная дружба с одноклассниками. – После паузы она продолжала: – Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не Павел Степанович, наш председатель. Пришел однажды к нам, а у нас как раз богослужение началось, велел собрать вещи и на глазах у всей этой своры увел меня. Он тогда еще в капитанской форме, при всех орденах ходил, и ему здесь слово поперек сказать боялись. Детей у них своих не было. А жена его Евгения Петровна учительствовала в нашей школе. Если бы вы знали, какие это славные люди! Я у них почти год жила, пока отец с матерью не явились. Пали на колени, просили вернуть меня, обещая порвать со своей святой компанией. Павел Степанович им, конечно, уступил. Видно, тронули его слезы, да и знал, что не все им сделано по закону. Стала я снова жить с родителями. Формально они держали слово: больше никаких людей у нас не собиралось, не пелось песен. Но втайне они продолжали служить богу, гнуть спины перед иконами! Иногда одаривали меня сладенькими пряниками и заученными, как молитва, ласками. Вот так и росла я, согреваемая их любовью, половина которой приходилась на меня, а половина на бога…

Она остановилась в задумчивости. Было видно, что печальные сцены из далекого детства, о котором она рассказывала следователю вскользь, минуя детали, глубоко тронули ее душу, заставили переживать вновь.

Ахмеров не торопил Васильеву, ждал.

– Из этой тьмы, – продолжала она окрепшим голосом, – мне удалось вырваться лишь после седьмого класса. Я поступила в ремесленное училище, выучилась на токаря и уехала в Казахстан. Потом были Иркутск, Магнитогорск… В последнем городе я встретила того, кому суждено было стать моим мужем. Звали его Сергеем. Он имел доброе сердце, и, наверное, это влекло меня к нему… Бывают люди, физически здоровые, сильные, но безвольные! Именно к таким и принадлежал Сережа. Тогда я еще не представляла, как это опасно…

Горькая нескладная улыбка тронула ее губы, но, пересилив себя, Васильева стала рассказывать дальше:

– И вот первое в нашей жизни несчастье: умерла дочь. Умерла, когда ей было три года. Тут и проявилась слабость характера мужа: он запил. Но спасло нас одно обстоятельство – я получила от отца письмо. Он был тяжело болен (а мать умерла еще раньше) и просил нас приехать в деревню, чтобы предать его «земле-матушке да прибрать к рукам осиротевшее имущество». Так я вновь оказалась в Предлесье. Сразу же начала работать в колхозе комбайнером, а Сергей пристроился в ремонтных мастерских. Жизнь как будто налаживалась. Но вот умер отец, и Сережу, словно он только этого и ждал, потянуло в дальние края, где якобы и жить легко и заработки большие. Обзавелся «золотыми», как любил говорить, дружками, мечтал о собственной машине. И опять все пошло вкривь да вкось…

Ахмеров внимательно слушал, вглядываясь в лицо своей собеседницы и время от времени кивая головой. Его поражало, с какой ясностью и отчетливостью переживания этой женщины